– Баисе права! – спокойным и твердым голосом добавил отец. – Это самое важное: ты станешь врачом, будешь служить людям, сынок!
Капитан Асим-бей прошел две войны, но в детях неизменно воспитывал уважение к каждому человеку, какой бы национальности он ни был. Исмаил уже много лет размышлял над этими наставлениями, которые так часто слышал. Наверное, у отца были причины так думать. Ведь он сам юношей был вынужден покинуть родные Балканы. И своими глазами видел, как быстро и часто могут меняться границы куска суши, который зовется родиной.
Исмаил молчал. Он посмотрел на стены с облупившейся штукатуркой, рваный линолеум, на застиранное ситцевое покрывало на седире, матрасы, служившие семье постелями и стоявшие сейчас в углу, в ожидании, когда наступит вечер и шесть человек, как всегда, кое-как разместятся в двух комнатушках, пропитанных застоялым духом вареного лука, а среди ночи всех перебудит отрывистый кашель отца. Исмигюль говорит, что ищет работу. Как быстро она сможет ее найти? Исмаил почувствовал, что еще не наелся, и потянулся за добавкой, но кастрюля уже опустела.
Если он поступит на медицинский и переедет в общежитие, как советует отец, то ему не придется возвращаться каждый вечер домой, не придется брать деньги у семьи. Раз медицина дарит такую возможность, грех ей не воспользоваться.
– Всем прекрасно известно, – вновь заговорила Баисе, – как остро Анатолия нуждается во врачах. Особенно для лечения туберкулеза и малярии!
Да, врачи были нужны Турции. Слова сестры ему пришлись по душе. Он получит уважаемую профессию, будет помогать людям! Это очень важно! Теперь он был твердо уверен.
– Хорошо. Завтра подам документы на медицинский, – улыбнулся он.
Двухэтажный деревянный дом в самом конце улицы, кое-как вымощенной брусчаткой, всегда навевал Фриде уверенность и спокойствие. Стоило ей взбежать по трем каменным ступеням и повернуть ключ в замке, как все ее волнения и тревоги мгновенно улеглись. С порога пахнуло привычной смесью запахов: рыбы, которую традиционно готовили по пятницам, сырости и затхлости. В полумраке прихожей показался внушительный силуэт матери в вечном переднике.
– Ты вовремя! Зимой, наверное, так уже не получится, будешь опаздывать. Я только что все приготовила. Эмма с отцом скоро будут. Потерпишь до шабата[10]? Или хочешь перекусить? Ты голодна?
Этим вопросом Броня Шульман встречала любого, кто входил в дом, вне зависимости от времени суток.
Шабатний ужин в доме Шульманов всегда проходил в благоговейной атмосфере, в которой Фрида испытывала одновременно и счастье, и скуку. Белоснежная скатерть, серебряные подсвечники, особенные домашние кушанья, накрытые до поры вышитыми льняными салфетками, вино в серебряном кубке, настолько сладкое, что сразу ударяло в голову,
– Нам бы не опоздать! Надо успеть свечи зажечь! Если Эмма с отцом не задержатся, сядем за стол до заката. Ты так и не ответила, не хочешь ли перекусить?
– Мамочка, спасибо, я не голодна, подожду.
Когда они наконец расселись в мерцающем свете свечей, отец прочитал традиционную молитву, сделал несколько глотков вина из серебряного кубка и передал его по очереди жене и дочерям, затем посолил кусок хлеба и съел его. Теперь семья могла приступить к куриному супу с лапшой. После супа наступала очередь отменной рыбы, красовавшейся на огромном блюде посреди стола.
– Доченька, ты не больна? Ни слова не сказала, как пришла! И не ешь ничего!
В самом деле, Фрида весь вечер молчала, почти не прикоснулась к еде и рассеянно отвечала на вопросы. Исмаил не шел у нее из головы.
Под конец мать, не выдержав, приложила руку Фриде ко лбу и озабоченно поглядела на нее. Фрида едва сдержалась, чтобы не оттолкнуть материнскую руку и не нагрубить.
Исмаил обмолвился, что жизнь в общежитии – это возможность чувствовать себя свободным. Он прав.
Главным предметом гордости в доме Шульманов была фортепианная комната. Столь помпезное название она получила в честь черного блютнеровского инструмента, красовавшегося напротив двойной застекленной двери, на фоне азербайджанского ковра. Пианино покрывала кружевная салфетка, на которой в окружении семейных фотографий стоял метрономом. Рядом, на этажерке эбенового дерева, лежали ноты – и новые, и порядком потрепанные.
После ужина, когда вся семья, как обычно, уселась в фортепианной, Фрида впервые в жизни подумала, как же скучен шабат и его традиции. Неужели только ей одной так кажется? Она вгляделась в лица своих родных. Отец листал священную книгу, мать слушала Эмму, которая пересказывала, что случилось за день в книжном магазине «Ашет», где она работала. Среди покупателей однажды оказался даже преподаватель сестры.
