Однако ночью Фрида слышала всхлипывания сестры и очень огорчилась. Но, порыдав и повздыхав в подушку несколько ночей, Эмма в конце концов сумела взять себя в руки и отвлечься. Когда Фрида, несмотря на запрет говорить «об этом», попыталась ободрить ее, сказав, что Эмма, возможно, поторопилась порвать с Рубеном и что со временем Гольдштейны наверняка передумают, Эмма насмешливо ответила: «Я не обижаюсь на Рубена, он навсегда останется важным для меня человеком, но вот в буржуазную семью, где так поклоняются деньгам, даже если умолять станут, невесткой не приду!»
Вскоре она перестала упоминать имя Рубена. Перестала и водить дружбу с еврейской молодежью из семей, проживающих в районе Нишанташи, площади Таксим или Шишли, и завела новых друзей – на факультете и в Мода, куда они перебирались на лето. Тогда же и появился Назым Хикмет.
– Ой, какой смешной, какой милый!
Эмма с матерью прекратили перепалку и хором засюсюкали, увидев выглядывавшие из сумки огромные уши.
– Если ты разрешишь оставить его, я сама буду ухаживать, – Фрида смотрела на мать умоляюще.
– Мало нам блохастых собак с кошками, которых ты кормишь в саду! Даже не думай отпираться: если я молчу, это не значит, что я ничего не вижу. А что будет, когда мы зимой вернемся в город и у тебя начнутся занятия в школе? Конечно, все заботы о коте свалятся на меня!
Эмма, казалось, позабыла и о коммунизме, и о Назыме: она гладила котенка, а тот мурлыкал и жмурился от удовольствия.
– Глаза у него как у Рудольфа Валентино[17]. Давайте назовем его Валентино? – предложила Эмма, а затем добавила. – У меня есть время, я помогу. – Потом, насмешливо взглянув на сестру: – Будь уверена, будущая доктор-ханым, я лучше тебя буду ухаживать за котенком. И в четырех стенах он сидеть не будет, ему нужна свобода!
Сколько помнила себя Фрида, ее всегда называли «будущая доктор-ханым». Кто первым, когда и почему ее так назвал, она не помнила, но все детство слышала: «Кем же еще может стать такая добрая и ответственная девочка!», «Она очень трудолюбива, у нее отличная память!», «Чтобы учиться медицине, нужны не только ум, но и характер, а он у нее есть!» Вскоре Фрида сама уверовала, что создана быть врачом.
– Фридушка, милая, вставай! Уже без четверти семь!
Фрида проснулась, широко раскрыв глаза. Старшая сестра трясла ее за плечо.
– Что случилось? – пробормотала она сонно, но Эмма уже упорхнула из комнаты.
«Откуда у нее столько энергии утром?» – подумала Фрида, села в кровати, протерла глаза. Тут ей вспомнился Исмаил, и ее вновь охватило странное чувство, в котором смешались приятное волнение и страх. Она встала и подошла к окну, выходившему во внутренний дворик. Пожелтевшие листья инжира ковром лежали вокруг ствола. Она приоткрыла створку, глубоко вдохнула запах влажной после ночного дождя земли. Затем подошла к шкафу, достала белую блузку и темно-синюю юбку и положила их на гладильную доску. Утюг был еще теплый, рядом с доской стоял таз с крахмальной водой. Фрида несколько раз окунула больничный халат и отжала. Пока халат подсыхал, побрызгала крахмальной водой и на блузку с юбкой. Запахло нагретой тканью, а снизу доносились ароматы свежезаваренного чая и поджаренного хлеба. Благословенные запахи утра!
Когда они вместе с отцом и Эммой вышли на улицу, была уже половина восьмого. В одной руке Фрида несла увесистую сумку с книгами и вещами на неделю, а в другой держала недоеденный бутерброд.
Фрида очень любила вот так, по понедельникам, втроем ехать на трамвае до пристани в Кадыкёе, а оттуда на пароме до Каракёя. Они как будто оставляли в стенах дома свои роли – отца, старшей сестры, младшей сестры – и вели себя друг с другом на равных, обсуждая новости. На неделю закрылись ежедневные газеты «Тан», «Тасвир-и Эфкяр», «Хабер». Говорили, что теперь очередь франкоязычной «Ле Журналь д’Орьян»[18]. Все они критиковали внешнюю политику властей. Сестры посетовали, что не могут раздобыть нормальные перья для письма. Марка «Фабер» канула в лету, а турецкие ручки «Нур» царапали и рвали бумагу, словно это гвозди. Ухватившись за слово «гвоздь», Шмуэль Шульман пожаловался, что уже и гвоздей не достать.
– Теперь, когда мне нужно забить гвоздь, – сказал он, – я не покупаю новый, а ищу в коробке старый. Но это еще ничего… Что меня по-настоящему беспокоит… Девочки, не сорите деньгами, все экономьте: нас ждут еще более тяжкие дни! Я, конечно, сейчас говорю о тех, кто в этой стране в меньшинстве…
Первым занятием была анатомия. После свежего дыхания моря зловоние морга – смесь карболки и гниения – показалось Фриде сильнее и невыносимее, чем в первый раз.
Группа встала у «своего» трупа. Исмаил был уже тут. Он переходил от группы к группе, от трупа к трупу, показывал, советовал. Встретившись глазами с Фридой, он кивнул ей. Глаза девушки просияли нежностью и радостью, и у него потеплело на душе.
