— Я была такой засранкой. Пожалуйста, не злись на меня. Я больше этого не вынесу.
Я вздыхаю.
— Ты действительно отстойно себя вела. — Мой голос звучит довольно странно, ведь она так сильно сжала мои щеки, что губы сплющило, и я теперь похожа на рыбку.
— Знаю. Но ты ведь все равно меня любишь, правда же? — И она сжимает мои щеки еще сильней. — Ну же, правда? Ну хотя бы чуть-чуть? — Мне большего и не требовалось. Я отчаянно пытаюсь не смеяться, наверное, от этого мои губы стали выглядеть еще смешнее, потому что Эмма фыркает, и мы обе прыскаем от смеха.
Наконец, она перестает сжимать мои щеки, хотя и продолжает держать лицо в своих ладонях.
— Мне, правда, жаль. Я как-то увлеклась. И меньше всего я хотела заставить тебя чувствовать себя неловко.
Прикусываю губу.
— Ну да, как же, не хотела.
— Знаю.
— Больше не делай так, ладно?
— Не буду, — говорит она с улыбкой и усиленно кивает. Хватает меня за плечи, посылает воздушные поцелуи каждой моей щеке, они все еще красные от ее попытки примирения.
— Может, сядем уже в машину? — Она начинает стучать зубами и дрожать.
Я киваю, и мы идем к ее Саабу. Она даже открывает мне дверь, словно швейцар, прежде, чем занять свое место на водительском сидении.
— Куда поедем? — спрашивает она. — Хочешь выпить кофе?
— Не могу. Сегодня вторник.
— А ну да, семейный ужин.
Она припарковалась на полупустой стоянке. Несколько минут мы сидим молча, и мне кажется, что вот-вот она, как обычно, врубит стерео, но вместо этого она поворачивается ко мне.
— Так как? Ты все еще думаешь, что наш новенький и есть тот парень с трека?
Я пожимаю плечами.
— Не знаю. — Я собираюсь рассказать Эмме про карандаш, но потом решаю этого не делать. Учитывая, что она обо всем этом думает, ей такое поведение скорее покажется странным, чем милым. А может это и правильно, и мне тоже стоит думать точно так же. Машинально поднимаю руку к затылку, совсем позабыв, что сейчас на голове у меня бейсболка, а карандаш бережно покоится в рюкзаке.
— Хочешь знать, что я думаю об этом? — спрашивает Эмма.
— А у меня есть выбор?
— Нет. Держись от него подальше. Не знаю, в чем тут дело, но есть в нем что-то… подозрительное, что ли.
— Да ладно тебе. Давай уже закроем эту тему. Кажется, он ясно дал нам понять, что никогда не бывал на территории Университета. Должно быть, я все же ошиблась.
И почему я опять его защищаю, ведь точно знаю, что права, но думаю, мои слова прозвучали вполне убедительно.
— А как же его реакция на твое имя?
М-да. Это и правда было странно. Но в ответ я лишь пожимаю плечами.
— Да ты послушай себя! Он тебе нравится. — Она говорит, растягивая слова, отчего ее акцент усиливается.
— Но ведь я его даже не знаю.
— Для этого знать человека не нужно.
— Конечно же, нужно. — Я свирепо смотрю на нее. — Мне просто… стало любопытно, вот и все.
Но если быть честной, то Эмма все-таки в чем-то права. Мне хватило пары коротких взглядов и одного карандаша, и вот он уже прочно засел у меня в голове.
Машина останавливается перед моим домом, мне нужно лишь будет преодолеть расстояние в два фута между заснеженным тротуаром и входной дверью. Вдруг Эмма поворачивается ко мне.
— Между прочим, мне очень не хватало тебя сегодня утром.
— Мне тебя тоже. — Я тянусь к ней и обнимаю. Выхожу из машины, закрыв за собой дверь, машина трогается, из-под колес разлетаются хлопья грязного снега.
— Хватай нож! — Раздается из кухни мамин голос, с трудом прорывающийся сквозь тенор Паваротти. Я бреду на соблазнительный запах печеного перца и лука, мама полностью поглощена работой на кухне.
— Привет, милая! — мама, улыбаясь, поднимает на меня глаза, но тут же возвращается к своему соусу. Поверх униформы на ней надет фартук, а ее черные кудри – вот от кого они мне достались – собраны заколкой на макушке, хотя несколько прядей все же выбились и теперь обрамляют ее лицо. Она режет спелые помидоры и воодушевленно подпевает итальянским певцам.
— Не начнешь нарезать моцареллу? — И она указывает ножом на скользкий белый шар, лежащий на барной стойке. — Как дела в школе?
