Раннее развитие машинного производства в Италии: две схемы прядильной машины (filatoio) для изготовления органсина по-болонски, одна (слева) 1607 г., другая 1833 г. Органсин — это крученая шелковая нить в две, три или четыре нити, служащая основой. Первая «мельница», установленная в Англии в 1716—1717 гг., «подлинный завод, первый, когда-либо существовавший в Англии», был скопирован англичанами после двух лет промышленного шпионажа в Италии. С начала XVII в. почти такая же машина работала на своей родине, в Болонье. Эта машина, полностью автоматическая (рабочие только следили за ней и связывали оборвавшиеся нити), состояла из внутренней вращающейся части — фонаря (см. справа нижнюю часть схемы), — приводимой в движение водяным колесом и окруженной неподвижной станиной (верхняя часть схемы), на которой размещалось очень много веретен, катушек и мотовил… Если бы механизация была единственной причиной промышленной революции, Италия опередила бы Англию. Справа — прядильная машина (filatoio) 1833 г. (из книги: Negri Р. Manualepractico..1833).
Отсюда тот вопрос, который ставит наш «гид» Ренато Дзангери: почему такое мощное изменение миланских и ломбардских деревень и промышленности закончилось, не вылившись в промышленную революцию? Ни техника того времени, ни скромность энергетических источников не кажутся достаточными объяснениями. «Английская промышленная революция не зависела от научного и технического прогресса, до которого уже в XVI в. было рукой подать»42. Карло Пони даже открыл с изумлением для себя сложность гидравлических машин, использовавшихся в Италии для намотки шелка на шпули, его прядения и сучения, с несколькими этажами механизмов и рядов катушек, которые все приводились в движение одним водяным колесом43. Л. Уайт утверждал, что до Леонардо да Винчи Европа уже изобрела целую гамму механических систем, которые будут приводиться в действие в течение четырех последующих столетий (вплоть до электричества) по мере того, как в них станет ощущаться нужда44. Ибо, как удачно сформулировал он, «новое изобретение лишь открывает дверь; оно никого не заставляет в нее входить»45. Да, но почему же возникшие вместе в Милане исключительные условия не создали такого понуждения, такой потребности? Почему миланский порыв угас вместо того, чтобы усилиться?
Существующие исторические данные не позволяют ответить на это с доказательствами в руках. И мы вынуждены обходиться догадками. Прежде всего, в распоряжении Милана не было широкого национального рынка. Затем, наблюдалось падение доходов с земель, когда миновал момент первых спекуляций. Процветание промышленных предпринимателей, если верить в этом Джино Барбьери 46 и Джемме Миани, было процветанием мелких капиталистов, своего рода среднего класса. Но аргумент ли это? Первые предприниматели хлопковой революции тоже зачастую были простолюдинами. Тогда не было ли особенной бедой Милана то, что он находился так близко от Венеции и ему было так далеко до ее господствующего положения? Что он не был портом, широко открытым в сторону моря и международного экспорта, свободным в своих поступках и в своем риске? Его неудача была, быть может, доказательством того, что промышленная революция — в качестве глобального явления — не могла строиться только изнутри, гармоничным развитием разных секторов экономики; она также должна была опираться — и это условие sine qua non — на господство над внешними рынками. В XV в., как мы видели, место это было занято Венецией, а также Генуей — на путях в Испанию.
