Может быть, «информация», доставленная этой колоритной парой, всего лишь интеллектуальная западня, на скорую руку устроенная тайными агентами конкордианских спецслужб, находившимися на «Рошни-28», чтобы... ну, как минимум замедлить темп наших операций?! Или хуже того — наши новые друзья тоже... в некотором роде... помешались? И задумали стать этакими Иванами Сусаниными: «Пусть мы умрем, но заведем ненавистных чужаков в чащи непролазные»? Нет, я не был мнительным параноиком — как наверняка подумала бы чистая душой Таня, раскрой я ход своих мыслей. Просто логику войны я имел сомнительное удовольствие изучить, не отходя, так сказать, от кассы.
Само собой, Иван Денисович был не глупее лейтенанта Пушкина.
— Я очень хотел бы знать, — строгим голосом осведомился Индрик, — отчего за все эти годы Конкордия не воспользовалась информацией о местонахождении Вохура... по прямому назначению?
— Вы хотите сказать, почему военные не уничтожили Колодец Отверженных?
— Именно так. — Магнетический взгляд Индрика сфокусировался на переносице Дастура, затем сполз вправо вниз и принялся сверлить маленькие карие глаза Рассама. Я кожей ощутил властные эманации, исходящие от Индрика. Врать под таким взглядом, по-моему, физически невозможно.
— Я не знаю. Мы не знаем, — твердо сказал Рассам, не отводя взгляда.
— Если бы мы знали это! Если бы они нам хоть что-то объясняли! — нервно взвизгнул Дастур. Мне показалось, что он вот-вот расплачется.
Я давно заметил: чем несправедливее устроено общество, тем чаще рядовые его члены говорят о власть имущих «они».
— Вы когда-нибудь вступали в контакте манихеями? —сменил тему Индрик.
— Нет, никогда! Что вы! — отвечал Дастур и в его глазах сверкнул неподдельный священный ужас. Так истово верующие жители Большого Мурома говорят о Нечистом.
— Во-первых, это строжайше запрещено. А во-вторых... это ведь не вполне люди. Возможно даже, совсем не люди, — трезво заметил более рассудительный Рассам.
— И все-таки. Может быть, случайно... Мало ли, как бывает в жизни?
— Нет.
— Считается, что конкордианские ученые часто перебегали к манихеям. Насколько много ваших коллег присоединилось к этому... скажем так... движению на вашей памяти?
Рассам запустил пятерню в свою коричневую с сединой бороду и задумался — как видно, этого вопроса он совсем не ожидал, брать же цифру «с потолка» ему не позволяла научная добросовестность.
— За те двадцать пять лет, что я работаю здесь, — наконец сказал он, — к манихеям бежали не более тридцати человек. Это были молодые, горячие сердца. Лишь четверо из них действительно жаждали Знания. Остальные, я уверен, никогда бы не пошли на побег, если бы условия у нас были более... гуманными,
— Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду жизнь в ее самых простых проявлениях... — вздохнул Рассам. — Низкие материи. Но, к сожалению, существенные, — добавил он стыдливо. — Нам всегда платили очень мало. Но главное — нас слишком мало уважали...
— Что же стало с этими смельчаками?
— Шестеро из них погибли. Об этом можно говорить с уверенностью, поскольку тела их были впоследствии обнаружены солдатами.
— Вы что-нибудь знаете о дальнейшей судьбе тех, кому все-таки удалось присоединиться к еретикам?
— Нет. Ничего.
Я не мог понять, зачем Иван Денисович расспрашивает о перебежчиках столь подробно. На мой взгляд, тема была второстепенной. Какое нам сейчас дело до психов, тем более конкордианских? В моей голове теснились более, как мне представлялось, насущные вопросы. Например: «Остались ли на планете лагеря с военнопленными Объединенных Наций?» или «Что за чертовщина творится в небе над Карнизом?»
Но я вежливо помалкивал, ожидая, пока Иван Денисович удовлетворит свое любопытство.
Насчет лагерей ни Рассам, ни Дастур ничего оригинального не сказали. А вот ответ насчет Дуная и чертовщины с облаками меня успокоил.
— В это время года в небе над Апаошей всегда неспокойно, — сказал Рассам. — И к неспецифическому движению планеты, которую вы называете Дунаем, это не имеет никакого отношения...
— Как вы считаете, столкновение планет исключено?
— Со всех точек зрения исключено! — хором ответили гости.
— Что ж, до отбоя осталось две минуты. Нам всем, и вам тоже, дорогие гости, пора спать, — неожиданно сказал Иван Денисович. — Мы непременно продолжим наш во всех отношениях содержательный разговор после завтрака...
Пожелав друг другу спокойной ночи, мы с Таней отправились по своим эллингам. Клоны поступили на попечение к Тимуру и его команде (не зря ждали!). А вот Иван Денисович направился, конечно же, к узлу связи, докладывать начальству.
«И почему я не удивлен?» — наверняка сказал бы по этому поводу герой моего приватного жизненного эпоса капитан-лейтенант Меркулов.
Стоило в нашем лагере появиться Дастуру и Рассаму, как военные советы или, как предпочитал выражаться Индрик, «ответственные совещания» пошли косяком.
«Осназ Двинского» совещался промеж себя, осмысляя свалившееся буквально с неба научное богатство.
«Осназ Двинского» совещался с осназом Свасьяна.
