- А у нас есть Полина, - вдруг рассмеялась она - Военфельдшер. И строгая до жути. Ее все боятся, даже лейтенант. Она говорит, что друг не тот, кто хлеб медом намажет, а кто правду скажет.
"Она совсем еще ребенок, - подумал Невзоров. - И все кажется ей легким, как забавная игра..."
Эта детская наивная беззащитность ее перед сложными обстоятельствами вызвала у него какой-то прилив нежности, ему хотелось опять взять ее маленькие руки, запачканные красным соком, поцеловать нежноматовую шею с голубой жилкой, вздрагивающей у грубого воротника солдатской шинели.
- Ой, что сейчас будет, - тихо сказала она, глядя поверх его плеча, лейтенант идет.
Невзоров обернулся. Хватаясь руками за ветки, припадая на левую ногу, по тропиночке спускался молодой приземистый лейтенант в распахнутой телогрейке и фуражке. Лицо его с мальчишеским пушком на щеках, с облупленным круглым носом выражало негодование.
- Да... свирепая личность, - усмехнулся Невзоров.
Он встал и пошел навстречу. Шагов за пять лейтенант фасонным жестом, вскинув кулак, лишь у самой головы распрямил пальцы.
- Лейтенант Еськин. Не понимаю, зачем буза эта?
Сам обойдусь без прокурора.
- Вы уверены, что я прокурор?
- Ну следователь. А мне командовать ротой. Ни о каком чепе я не докладывал.
Его белесые глаза смотрели на подполковника с неприязненной выжидательностью. И похож он был на смешного рассерженного щенка, которому отдавили лапу. Как бы невзначай, он шире распахнул телогрейку, показывая висевшую на груди медаль "За боевые заслуги".
- Ошибаетесь, лейтенант, я не следователь.
- А кто же?
- У меня разрешение командира полка встретиться с бойцом Галицыной. Мы старые знакомые.
- Ешь ты корень, - лейтенант указательным пальцем сдвинул фуражку на затылок. - А мне докладывают, что прокурор явился На кой черт? Да еще когда руки мягкие, у судейских...
- Руки? - переспросил Невзоров.
- Ну да. Отец учил: хочешь понять человека, не только в глаза смотри, а на руки еще. Когда руки мягкие, то душа бывает черствой.
Теперь от его настороженности не осталось и следа.
Он, видимо, хотел быстрее разъяснить, почему спервп так враждебно настроился, и в голосе звучала доверительность.
- Понимаешь, лейтенант, - сказал Невзоров, обращаясь уже на "ты". - Для меня эта девушка много значит. Ну, что тебе объяснять? Будем считать: все уладилось.
- Да что? - кивнул тот. - И мне, которые с характером, нравятся. Заменю ее сейчас.
- Времени, лейтенант мало, - сказал Невзоров. - Вот беда.
- Так час хоть погуляйте.
Как все добрые по натуре люди, испытав неприязнь или озлобление и поняв, что это было напрасным, oн торопился сказать или сделать хорошее, приятное, чувствуя уже себя виноватым.
- И десяти минут нет, - вздохнул Невзоров. - Гдэ медаль заработал?
- Давно... Под Клеванью.
Невзоров припомнил, как еще в начале войны у границы под станцией Клевань механизированный корпус генерала Рокоссовского стремительными атаками отбросил танковые дивизии Клейста, и затем генерала вызвали в Ставку, назначили командующим армией.
- У Рокоссовского были?
- Да нет. Я из пограничников, - Еськин опять фгсонно поднял кулак и, у виска распрямив ладонь, чуть скосил глаза на Марго, как бы выказывая мужскую солидарность и понимание того, сколь мало интересуют красивого подполковника его боевые заслуги.
IV
В черной безмолвной пустоте Андрей стал различать Щебет птиц, шорох листьев. Мир как бы опять входил в него своими неумолкаемыми звуками. И тут же он испытал боль. Эта боль, неожиданная, резкая, принесла мысль: "Я жив". Он раскрыл глаза. Над ним склонились колючие ветви терновника, а сбоку, как из туман?, выплывало лицо Ольги.
- Очнулся! - радостно прошептала она.
- Где мы? - спросил Андрей.
- Здесь овраг... кусты...
- Где Лютиков... матрос?
- Здесь. Ушли воду искать.
- Я был ранен?
- Взорвался танк.
- Танк? Да, я помню. Меня оглушило?
- Контузило, и еще осколок плечо задел.
- Сильно?
- Много крови вышло, а так ничего.
Она коснулась пальцами его щеки. Пальцы были горячие, дрожащие.
- Очень больно?
- Не очень, - сказал Андрей, - только холодно.
А немцы где?
- Мы далеко ушли. Скоро вечер.
- Надо мне сесть.
- Не надо!
Она снова коснулась пальцами его щеки. И в этом прикосновении он чувствовал какую-то затаенную, робкую ласку.
- Морщинка, - тихо добавила она. - А раньше не было.
- Вот... хотел сказать вам... тебе... Хорошо, что мы...
- Я знаю...
- Что?
- Еще тогда в лесу... не знала, что это. Отчего?
Мне уже ничего не было страшно. А потом было страшно за тебя. Ну вот.
Глаза ее приблизились, стали такими же огромными, как ненастное черное небо, а шепот, будто мягким теплом, обволакивал его, снимая боль в плече.
- У тебя глаза хорошие, - сказал Андрей.
- Ну, - проговорила Ольга, - это от бабки. Ее считали у нас в деревне колдуньей. Ты не смейся.
- Я не буду смеяться, - ответил Андрей.
- Теперь мы никогда не расстанемся. Правда?
- Да, - прикрыл веки Андрей. - Ольга...
- Я знаю! Ты молчи. А раньше кого-нибудь любил?
- Мне казалось. В школе учились с ней. Но это совсем не так. Я еще ни одной девчонки не целовал.
- И я... Не открывай глаза.
