Что-то грохнуло, подкинув дырявое ведро. И толстуха, уронив бидон, застыла с открытым ртом, а худая испуганно присела. Все произошло за долю секунды. Ведро упало и катилось на женщин. Должно быть, ведро испугало толстуху больше, чем взрыв. Нервы ее сдали. Она плюхнулась в лужу молока.
- У-убили!
Мальчишки по-своему расценили громкость ее вопля и бросились к забору. Трое перескочили, а четвертый, самый маленький, повис на руках, дрыгая ногами.
Шор давился от смеха, и всегда холодные глаза его как-то потеплели.
- Эти глупые бабы, - сказал он.
Подбежали запыхавшиеся бойцы с младшим лейтенантом.
- Окаянные! - крикнула уже яростным голосом толстуха - Молоко-то...
- Ироды! - фальцетом вторила ей худая.
Младший лейтенант сапогом ткнул пустое ведро, а боец, угощавший махоркой Шора, снял карабкавшегося на забор мальчишку.
- Других-то, других убивцев ловите! - требовали женщины.
Шор занавесил окно и подошел к столу, где лежали малосольные огурцы, хлеб, а в бутылке оставался неразбавленный аптечный спирт.
- Теперь мальчишек отведут к родителям и высекут, - снова бесцветным голосом, в котором нельзя было уловить эмоций, заговорил он. - Всякие идеи оцениваются результатом, а не хорошими намерениями.
Люди думают, как подсказывают эмоции. И в этом смысле червяк отличается лишь тем, что не думает.
Он с хрустом переломил отурец.
"На нем будто многослойная скорлупа", - думал Волков, глядя, как Шор ложкой выковырнул сердцевину огурца, налил до краев туда спирта и все это стал медленно жевать, не поморщившись.
Волков тоже разломил огурец.
- Может быть, человеческое как раз и заключается в том, чтобы уметь подавлять дурные эмоции, - сказал Волков.
- Скрывать? - усмехнулся Шор. - Можно и болезнь от других скрывать, но этим ее не вылечишь.
Волков почувствовал, что уже ввязывагтся в спор с ним, хотя запретил себе это делать, и, чтобы не отвечать, откусил огурец.
- Спирта налей, как я, - посоветовал Шор, выковыривая ложкой сердцевину другой половинки.
Громко заскрипела внизу дверь.
- Какое беспокойство, товарищи? - послышался низкий, услужливый басок хозяина дачки. - Заходите ради бога...
- Один живете? - спросил голос младшего лейтенанта из патруля.
- Один как перст. Жену схоронил десять лет назад А сейчас в Москву ездил, там еще остались родственники. Что это у вас?
- Сода, - ответил младший лейтенант. - Язва желудка замучила.
- Ай-яй-яй!.. Как фармацевт, рекомендую березовый сок пить. Целительная сила в русской березке. Химия одно лечит, другое калечит. А в природе, как в материнском молоке для младенца, все лекарства есть.
Стаканчик вот берите.
Шор спокойно жевал огурец. За то время, что знал его Волков, он еще ни разу не проявил беспокойства или волнения. Наоборот, близкая опасность всегда на него действовала как-то живительно. И сейчас в глазах появился блеск.
"То ли привык чувствовать опасность, - думал ВолКОВ) - и это уЖе СТало как наркотик. Бывает ли такая наркомания?"
Младший лейтенант внизу поблагодарил хозяина и ушел. Опять громко заскрипела дверь, щелкнул замок.
Тяжело шагая, Чардынцев поднялся в мансарду.
- Язва у него, видите ли! - отдуваясь, проговорил он.
Это был сутулый человек двухметрового роста. Холеное, старчески расплывшееся лицо носило отпечаток бурно прошумевшей юности. Склеротические вены набухли под глазами, красными жилками тянулись на щеках. Он поставил чемодан, снял затасканное пальто, достал флакон с валерьянкой, прямо из него глотнул.
- У-ух! Привез... Он велел доложить, что имели сообщение, будто много танков здесь.
- Деза, - проговорил Шор.
- Как?
- Липовое сообщение. Дезинформация. Взяли нашего радиста и его шифром передают. А танки здесь фанерные. Сегодня мы уходим, Владимир Павлович.
Теперь быстро кончится.
- Скорее бы, - Чардынцев не то облегченно, не то горестно, из-за того, что они уйдут, вздохнул. - Много лет я жду.
Шор открыл чемодан и стал выкладывать гимнастерки, шапки, ремни.
- Одного хочу, - Чардынцев уселся и прикрыл тяжелые морщинистые веки. Одного! Видеть Россию без этих узурпаторов. Мою Россию... А теперь что? Даже прощальный обед устроить не могу. И вспоминаю наши кавалергардские пиры. Какие были пиры! Реки шампанского, цыгане, юные мадонны полусвета в костюмах амуров. Светских дам, разумеется, не приглашали. Ма foi!.. Ca a ete charmant [Ей-богу! Это было очень мило (франц.).]. Пардон, я говорю, что это незабываемо. И был такой ритуал Избранная королевой, то есть самая очаровательная, нагой плескалась в шампанском. Ее вылавливали сетью, как русалку, обсыпали изюмом на персидском ковре. Тамада указывал изюминку, а другой выкрикивал, кому достанется. И тот съедал эту изюминку. Гвоздь ритуала заключался в том, кому достанется изюминка с самого пикантного места, и ему разрешалось похитить королеву.
Чардынцев оживился как-то, внутренне смеясь, дергал плечами.
- А мы устраивали так, чтобы эта изюминка доставалась князю Ломидзе. Все хорошо знали, что женщины красавцу Ломидзе ни к чему. Он был импотент...
- Идиотство...
- Пардон? - удивленно сказал Чардынцев и посмотрел на Волкова, будто сожалея, что тот не способен понять его.
