Андрей громко постучал и, услыхав торопливые шаги за дверью, представил себе, как обрадуется мать его появлению. Но дверь открыла соседка.
- Здравствуйте, Елизавета Петровна, - весело сказал Андрей. - Мама дома?
Эта старая бездетная женщина всегда относилась к нему, точно к сыну. А сейчас глядела растерянно, испуганно. Была она в телогрейке, валенках. Лицо, густо покрытое морщинами, утратило прежнюю веселую приветливость. И губы у нее вдруг задергались:
- Похоронили... еще в сентябре.
- Как? - Андрей прислонился к стене, и не от слабости, а от какой-то внезапной усталости. - Я писал...
из госпиталя.
- Письма уж потом стали приходить, - вытирая ладонью слезы на щеках, ответила соседка. - Там, в комнате они.
Андрей прошел в комнату. Его письма лежали на столе. Он увидел и свой школьный дневник за четвертый класс, видимо сохраненный матерью. Кроме пяти отправленных им писем здесь были еще другие, с мелким, незнакомым почерком. И он даже не сразу понял, что это письма Ольги.
Тихо вошла соседка и, постояв немного, села на жалобно скрипнувший стул.
- Дожидала твою весточку. Ох как ждала!.. Школу эвакуировали, учителей тоже. Осталась... Говорит, будет письмо, а меня нет. На заводе работать стала. Вечером, бывало, сядем... она все дневник твой смотрела.
И поплачем вместе... Ну а в тот день пришла, и лица нет... Лиза, говорит, что-то с Андрюшенькой плохо.
Сердцем знаю... Успокаиваю, а она дрожит вся, только повторяет: "Андрюшеньке плохо..." И без сил упала.
Я за доктором сбегала, за Николаем Васильевичем. Любил ведь он ее.
- Любил? - переспросил Андрей.
- Еще ты маленький был, когда они собирались пожениться. А ты увидишь, что Николай Васильевич ее за руку берет, крик поднимал. Из-за тебя и отказалась, хотя тоже любила...
Андрей знал этого пожилого доктора с коренастой, плотной фигурой, жившего через дорогу, но о том, что рассказывала соседка, даже не имел представления и удивился.
- Николай Васильевич сразу прибежал... Да что?.. Сердце плохое было.
- Когда же? - спросил Андрей. - Какого числа?
И та назвала день, час, когда шел бой в окружении, затем Андрея ранило и контузило. Потрясенный этим совпадением, он молчал.
- Похоронили мы ее, - говорила соседка, - на Ваганьковском кладбище... Днями там была. Завалило снегом все. Расчищать-то некому. И могилку не отыщешь. До весны теперь... Посиди, а я чай согрею. Накормлю тебя хоть.
Она ушла, и Андрей, неподвижно постояв еще минуту, стал читать письма, которые были посланы из далекого города на Волге. Как-то сухо, будто малознакомому, Ольга писала, что лежит в госпитале и поправляется. Лишь в одном письме ее прорвался тоскливый, полный недоумения крик: "Где же ты?"
Андрей надел шапку. Еще раз оглядел комнату, задержал взгляд на фотографии отца, которого никогда не видел живым, - он погиб где-то в Средней Азии за месяц до рождения сына - и вдруг понял, что никого не осталось у него, кроме Ольги... Затем он вышел из комнаты, тихонько прикрыв дверь.
- Да незачем идти, - сказала Елизавета Петровна. - Все снегом засыпало...
- Я так постою, - ответил Андрей.
У нее вдруг из глаз опять потекли слезы:
- Благослови тебя господь... Когда уедешь-то?..
- Сегодня...
- У нас многих эвакуируют, а мне уезжать нельзя. Снаряды я точу... Благослови тебя господь...
В этот же день Андрей уехал с Казанского вокзала.
Набитый людьми вагон тяжело покачивался. На чемоданах и мешках в проходах сидели эвакуированные.
Андрею удалось отыскать место на верхней багажной полке. Другую полку, напротив, занял полковник с забинтованной головой, виднелись только подбородок и левый глаз.
- До конца едете, лейтенант? - спросил он.
- Да.
- Я еще дальше. Жена там и сынишка. Растерял было их. В Сибири искал, оказались под Астраханью.
Да, Сибирь... Будто великое переселение народов. Заводы прямо в тайге развертывают. Цехов нет, а станки уже действуют. Мороз, снег валит, и работают...
Пристроив чемодан под голову, он развернул газету.
- Эге! Москва на осадном положении. Постановление Комитета Обороны... "провокаторов, шпионов... расстреливать на месте..." Дело!..
Перед глазами Андрея возникли пустынные улицы города, раскрашенные пятнами маскировки здания, стальные ежи.
- Где воевали, лейтенант? - спросил полковник.
- На Юго-Западном.
- Маневренность еще слабовата у нас, - вздохнул полковник. - Из-за этого Донбасс отдали. В Сибири один дед толковал мне: "Выдюжим..." "Отчего, - спрашиваю, - так думаете?" - "А стенкой на стенку не Россию побить. Если поначалу и били, то лишь когда изнутря раздор высеется. Доверчивости у русских много. Вот опомнимся, что по этой доверчивости кровью харкать назначено, и тогда запал сработает. В запале русский человек неуемным делается..." Слова-то какие:
"в запале неуемный"...
И он то ли задумался, то ли стал дремать.
Внизу молодая женщина усадила на колени сына лет шести. Тот вывертывался, пытаясь соскочить и как бы стараясь доказать этим самостоятельность.
- Бесенок, а не дите, - смеялась женщина, ласково притягивая его к груди.
