Автобус уехал, и Густав остался на набережной Роланд-Уфер. Здесь гуляло много людей, слышался в темноте игривый женский смех, приглушенный цокот каблуков, шелест юбок.
"Третий день отпуска кончился, - думал он, - и завтра уезжать. Я просто шляпа... А Оскару, видно, приходится носить рога".
Он подошел к парапету и облокотился, глядя на угольно-черную воду. С тихим плеском бились о гранит невидимые волны. Шпрее источала запахи сырого камня, мазута и фыркала, как старая рабочая лошадь.
Та река, где прошло детство, имеет особый, неповторимый шум, будто меряющий время жизни человека.
"Река и напоминает жизнь, - думал Густав. - Когда стремительно несется и подмывает берега, то в нее обрушивается много ила, мусора, но если запрудить, сделать течение слабым, то все обрастет гнилой болотной травой. Этого не хочет знать отец. К старости люди боятся перемен..."
В трех шагах остановилась девушка лет семнадцати У нее была плоская фигурка, сужавшееся к подбородку лицо, вздернутый носик. Бахрома платья на бедрах делала их шире, а туфли на высоком каблуке удлиняли ноги.
Она тоже глядела на реку. Затем взгляд скользнул по лицу унтер-офицера.
- Хороший вечерок, - сказал Густав.
- Д-а-а... - растягивая голосом звуки, согласилась она. - И уточнила: Если не прилетят самолеты.
Что-то неуловимое в ее тоне заставило Густава внимательнее посмотреть на нее.
- Ерунда... Самолеты не испортят вечер.
- Вы очень храбрый, наверное, - проговорила она.
- Постоянно храбрых людей, - усмехнулся ГуCTaBj - не бывает, как не бывает и законченных дураков. Решают все обстоятельства. У меня трехдневный отпуск. Два дня слушал нравоучения отца. Завтра ехать... Что же припомнить, когда буду снова на фронте? Лишь этот вечер, темную Шпрее и милые глаза незнакомой девушки.
Он инстинктивно нащупал точный ход. Ее глаза вспыхнули живым, откровенным сочувствием.
- И меня отец постоянно учит, будто я маленькая.
- Да, старики консервативны, - вздохнул Густав. - На старых чердаках всегда много хлама.
Она тихо рассмеялась. Напряженность первой встречи сразу исчезла. Густав придвинулся к ней.
- Мое имя Элона, - сказала она.
Через минуту они болтали, точно давние знакомые.
Элона объяснила, что возвращается из спортзала и учится в театральной школе, а отец у нее чиновник министерства пропаганды. Густав рассказывал фронтовые анекдоты, которые смешили ее до слез.
- Мне давно хотелось познакомиться с настоящим фронтовиком, - заметила она. - Жаль, уедете.
- Опять в Россию, - подтвердил Густав. - И у нас еще целый вечер.
- Это и много и мало, - проговорила Элона. - Отец никак не хочет понять, что теперь другой век.
- М-да, - неопределенно сказал Густав, разглядывая ее шею. - На фронте иногда час равен целой жизни.
Ничего нельзя терять. Жизнь ведь измеряется не годами, а теми ощущениями, которые испытываешь. Само по себе время ничего не стоит.
Видимо, Элона совсем не ждала такого глубокомыслия от унтер-офицера и заинтригованно вскинула брови.
- Немного погуляем? - сказала она. - Если вы хотите... Около моего дома сквер. Я люблю там гулять.
Ночной Берлин шумел музыкой летних ресторанов, гудками автомобилей, звяканьем трамваев. Будто дырявым покрывалом, темнота укутала город, и в прорехах обрисовывались то ажурный силуэт кирхи, то неуклюже-мрачный прямоугольник здания нового стиля.
Им попадались фланирующие юнцы с девчонками, на затемненных бульварах шумели толпы людей. А сквер у дома Элоны был тихим, с густыми, разросшимися кустами акаций. Таинственные шорохи доносились из кустов.
- Утром я здесь видела скамеечку, - шепотом объяснила Элона. Перетащили, наверное...
Густав молча притянул ее к себе. Тело Элоны оказалось упругим, как зеленое яблоко. Он чувствовал трепет ее худеньких бедер... Неожиданно донесся сигнал тревоги Элона испуганно вскрикнула.
- Ну дьявольщина, - пробормотал Густав. - Черт их как раз несет, этих англичан...
Он теснее прижал к себе девушку. В кустах замелькали тени, послышались голоса:
- Марта, скорее... В бомбоубежище...
- Туфля моя...
- А, черт! Куда она делась? Вот!.. Скорее!
- Бомбоубежище под нашим домом, - шептала Элона.
- Только идиоты лезут в подвал, - сказал Густав. - Дом обрушится - и конец.
- Я боюсь...
- Это глупый страх. Надо лишь побороть его. Во всем так... Ну, как первый поцелуй. Я же не первым тебя целую?
- А если кинут бомбу?
- Самое надежное место здесь, - уверял Густав. - Бомбы не кидают в парки. Имеются определенные цели.
- О, Густав... Нет... И здесь нет скамьи...
- Ерунда. Мы устроимся лучше, - он снял куртку, расстелил ее на траве. - Да так и безопаснее.
Элона увидела пластырь, которым залепили рану.
- Что это, Густав?
- Русский осколок... Ерунда!
- Ты ранен и молчал? - Элона податливо, как бы вдруг обессилев, припала к нему. - О Густав... какой ты сильный!..
Закрыв ей губы долгим поцелуем, он увлек ее вниз...
- Ой, - резко дернулась Элона, - мне больно!
- Где?
Оказалось, что колодка медали углом впилась ей в бок.
- Это почти боевое ранение, - утешал Густав, думая про себя: "Черт бы забрал эту медаль!"
