Честен ли я? И прежде всего – честен ли я с самим собой? Как мне сказал один мудрый человек, нет хуже лжи, чем когда ты лжешь сам себе. Такая ложь обходится дороже всего.
Володя Ларин создал Центр. Точнее, он создал группировку, которая потом расширилась до масштабов всего города и стала центром. Я не первый, я второй. Володя Ларин – пока его не посадили, действительно мутил с Крысой, и я мутил с Крысой и мы действительно играли на нее в карты, чтобы не постреляться. И я выиграл, а она осталась с ним, потому что все бабы б…
Но не я тогда стуканул ментам, где он скрывается.
Не я…
Кто? Не знаю. Честно.
По сути – то чем мы являемся сейчас – прямо вытекает из той мутной истории. Когда Володю приговорили к расстрелу – это сильно дало нам по мозгам. Мне так точно. Я и Мозг, приняв осиротевщую группировку, решили, что дальше этим путем идти нельзя. Сначала – мы решили отойти от чистого криминала – больше никаких гопстопов, никаких разборок, если нас к тому не вынуждают, никаких мокрух. Это не все поняли – но потом стало понятно, что так и надо жить. Потом – отошли и от получалова – стало понятно, что бизнесом надо владеть, а не приходить за долей. А если не владеть – то, по крайней мере, что-то давать за получаемые деньги.
То, что Ларин соскочил с вышки – это я знал – точнее он не соскочил. С девяносто седьмого Россия, подписав какие-то там документы по Европе, обязалась прекратить приведение смертных приговоров в исполнение, а в две тысячи девятом, Конституционный суд своим постановлением запретил, и выносить смертные приговоры и приводить их в исполнение. То, что говорят, что смертная казнь запрещена временно, до введения суда присяжных в Чечне – это не так, с 2009 года она запрещена постоянно. По факту – все смертники получили пожизненное и содержатся в трех специальных зонах. Но как Ларин оказался на свободе – я не знал.
То, что Семидворов мне не соврал, это я понимал – по реакции Крысы.
Теперь – что делать?
***
Я попросил оставить машины, не заезжать на них в район. В район, где прошло мое детство. Наше – детство.
Я шел пешком, шел по улицам, по которым я ходил в школку, потом…
Б…
Это старый район города, на окраину я не сразу переехал. Вообще, я довольно случайно попал в первый набор группировки. Мое место рождения здесь, среди старых четырехэтажек, вон там – общаги заводские, и два последних, оставшихся двухэтажных деревянных барака на четыре семьи каждый…
Здесь все… настоящее. Лавочки с бабками. Красный кирпич хрущоб – они кирпичные еще, панельные потом стали строить. Вон там детский садик, в который я ходил. Школы уже нет – ее снесли и выстроили новую, с бассейном и стадионом…
А вон и Блинка.
Блинная, она же стекляшка – торцом к общагам. Наше временное пристанище в начале девяностых. Тогда все окучивали свой район и только мы – два, новый и этот, заводской. Местные пацаны всегда мотались за нас. Возможно, потому – поднялись на областной уровень именно мы, а не кто-то другой…
Блинка сейчас была закрыта. На двери было объявление, я подошел, прочитал. Закрыта на реконструкцию с 30 июня 2012 года…
Так, значит и реконструируется…
Вечно молодым – быть не получается. Даже живым – быть не всегда получается.
Как же нам мало было надо тогда.
У меня тогда была Шкода, я потом Паджеро купил. Вечером тут гудели вместе с всегда готовыми девицами из общаги. Потом шли к ним, тут всего то – пара шагов.
И как то хватало.
Я ведь так и не знаю, кто тогда вложил Ларина. Знаю, что не я – а кто не знаю. Но вот только сейчас я понял, а почему я так и не попытался узнать. И Мозг вопросов не задал.
А потому что всех всё устраивало.
К тому времени – получалось… это сложно объяснить, но группировка как бы переросла ее создателя – Ларина. Он уже не вписывался. В нем было что-то… он всегда рыцарем был, не делягой. Быть делягой его душило. У него уже был Мерс, но он мог посреди ночи подорваться и поехать разбираться даже не за одного из нас – а просто за знакомого, если его несправедливо где-то прижали. Так он и влипал в неприятности раз за разом.
И нас тянул.
Так что когда его приняли менты – это все приняли как должное. Но теперь я понимал, что мы его – предали, все вместе. И нашу жизнь – мы оплатили его расстрельным приговором.
Я обернулся. Какие-то пацаны смотрели на меня с площадки. Я почему то захотел подойти к ним…
– Как жизнь, пацаны?
Они настороженно смотрели на меня. Вряд ли знали. Но понимали. И допускали.
– Местные?
– Ага – ответил один из них, с мячом
– И как живете? С кем дружите, с кем воюете?
Пацаны переглянулись
– Смелее, чего таить. Я здесь не чужой.
– С ленгородскими воюем.
Ничего не меняется.
– Кто побеждает? Помощь нужна?
…
– Шучу.
– Сами справимся – сказал один из них.
– Само собой. Ну, бывайте…
Я повернулся чтобы уйти.
– Эй, дядя.
…
– А тот мужик. Вы не его ищете?
– Какой мужик?
