Тот, захватив зубами мешавшую ему рукавицу, начал выцеливать. Петух перелетел на соседнюю ветку и цокнул, будто поддразнивая. Мне хорошо было видно, как палец Дулепова слился со спусковым крючком. Вот-вот и ударит выстрел! Но птица скользнула над нашими головами и мгновенно исчезла.
– Эх-х! – выдохнул я с сожалением.
Дулепов поиграл желваками и протянул мне ружьё:
– Давай теперь ты.
– Думаешь, это имеет смысл? – я вдруг почувствовал, как кровь прилила к лицу.
Приятель ободряюще улыбнулся:
– Спокойно, Венгеров! Мандраж у охотника первый враг. Выскочит дичь, так сразу же и сади по ней. Не выцеливай! Помни, что ты не в тире.
В тире-то мне как раз привычней. В прошлом году на соревнованиях по морскому многоборью из двадцати патронов девятнадцать вогнал в «десятку». С пятидесяти, между прочим, метров! Возможно, что это под настроение так получилось. Однако никто из многоборцев достижения моего повторить не смог.
– Соберись! Главное – быть предельно внимательным. Ну и с ружьём аккуратней. Это само собой. Без необходимости курок должен быть спущен. – Дулепов, как бывалый охотник, почувствовал наставническую жилку. – Обрати внимание, сколько следов на этой поляне. Целые тропы. Из этого множества нам нужно выделить свежие. Смотри… Вот этот – ночной. Косой пробежал. Видишь, замах какой? Явно спешил. Спугнул его кто-то. А это вот – лисья строчка. Лисица зверюга сверхосторожная. Врасплох её редко застанешь. Заяц по-своему тоже дока. Понимает, что хищник по следу его вычисляет. Поэтому напетляет, натопчет и круг ещё рядом сделает, чтобы окончательно всё запутать. А как на дневную лёжку залечь надумает, так тут уже вспрыжки пошли. Как правило, две или три. Но, может, и больше. Так он с тропы уходит. В метре, бывало, пройдёшь от него, не заметишь. Соответственно и он до последнего будет лежать. Как-то мы с Андрюхой, братом моим, надумали на охоте чайку попить. Костерок развели. В полный голос болтаем. Шумим. Я по нужде отойти надумал. Пару шагов-то всего и сделал. Тут заяц из-под самой струи как даст свечу! Я чуть не обделался, честное слово. Эх, байки-то все про охоту не перескажешь. Ага! А теперь вот смотри сюда. Вот они, вспрыжки. Первая. Так… вот и вторая… Видишь? Готовься. Ружьё на взвод. Тут где-то… рядом залёг. Тс-с… – прижал указательный палец к губам приятель.
Остановились у поваленной ели, вывернутый заснеженный корень которой чем-то напомнил мне сказочный щит русского витязя. Засмотревшись, я пропустил момент, когда из-под самого низу его неожиданно выстрелил белый комок!
– Сади! Не зевай! Уходит косой! Уходит! – взволнованно закричал, замахал руками Дулепов.
Выцеливать?! Какой там! И выстрела-то не помню.
– Поверху ушёл заряд. – Приятель забрал у меня ружьё и быстро его перезарядил. – С веток вон, видишь, снег обсыпается. А заяц-то, он не по веткам… он по земле… Ладно, покатим! Что-то ещё непременно поднимем сегодня. Я чувствую, что поднимем.
На открытом пространстве, поросшем кое-где молодым сосняком, заметили полдюжины куропаток. Стайка уходила от нас по наклонному твёрдому насту и не спешила взлетать. Лёхик дал выстрел.
– Есть!
К кувыркавшейся на снегу добыче я кинулся с каким-то звериным, несвойственным мне азартом. Несколько раз трепыхнувшись в моих ладонях, птица поникла. Из полуоткрытого клюва закапала кровь.
– Уже не пустые, – подмигнул Дулепов.
Забрав у меня куропатку, он сунул её в рюкзак. А я, если честно, ещё задержал бы в руках эту белую с плотным опереньем птицу.
Двинулись дальше.
– Деревья здесь плохо растут, потому что под нами песок, – Лёхик заговорил, не останавливаясь, вполоборота. – А ближе к Онежскому озеру… там корабельный бор. Пётр Первый, говорят, из этих вот мест брал лес для строительства флота.
– Чего только про Петра не рассказывают. Не мог он отсюда брать. До Балтики далеко.
– Брал, брал! Я об этом прочёл недавно. Плоты по Онеге до Свири тянули. По Свири сплавляли в Ладогу. Оттуда уже в Неву. А всё потому, что Петр не хотел опустошать берега рядом с Петербургом. Представляешь, как мыслил? Далеко наперёд!
– Россия для Петра была вотчиной. И чувствовал он себя в ней хозяином.
Остановились передохнуть, и Лёхик опять протянул мне ружьё:
– Заряженное, смотри, аккуратней. Дробь единица. Универсальная. Так что и по зверю, и по птице можно. Главное, не зевай, и спокойно, без нервов. Пошли потихоньку.
Солнце пригрело, и лыжи по оседающему, кое-где проваливающемуся насту шуршали заметно громче, чем ранним утром.
– Сильно шумим, – обернулся Дулепов. – Осторожный зверь не подпустит. А про царя Петра я ещё вот что недавно читал. Противоречивый был. После победы над шведами сказал: «Кто жесток, тот не герой!» А сам ведь жесток был до крайности. Нескольким зачинщикам стрелецкого бунта самолично головы отрубил. Исторический факт.
– Он был любопытен и всё хотел делать сам. Но государственная жестокость и жестокость личная – разные вещи. А вообще-то, по меркам того времени, нормальный царь. Ведь он не только жестоким, он ещё и весёлым, и храбрым был. Талантливых и умных людей примечал и поднимал их на самый верх.
