— Что нового? — спросил Поликарп Евграфович Прохоров секретаря, лысого как Ленин Алика входя в управление порта, большое щелясто-деревянное здание фактории, построенное купцом Веденеевым из плавникового леса ещё в 1893 году, о чём и напоминала врезанная в стену дата, хотя начало городу и порту положили строители-переселенцы в 1920-м. Но первый караван по Северному морскому пути пришёл только через десять лет. В зимние месяцы, которых здесь насчитывалось не меньше десятка, оно служило источником всевозможных инфекций и болезней. И даже венерических, как утверждал кладовшик Кузьма, имеющий грузчиц на пыльных полках своего помещения прямо в рабочее время. Толстомясые бабы, преимущественно обитательницы Шанхая, не имели ничего против этого. Несмотря на хроническую нехватку женского сословия в посёлке, да и вообще на Севере, с мужиками было ещё трудней. Все особи доступного возраста имели обыкновение напиваться до чертей халявным спиртом, ежегодно доставлявшимся по Северному морскому пути начиная с мая. Однако зачем это делалось осталось навеки государственной тайной, поэтому полагаться на них в матримониальных делах женщины разучились, почитай с первых лет Советской власти, поскольку что тут было до революции никто не знал. Публика была в основном приезжая по разнарядкам Совнархоза, ушлая и битая. Занимались заготовкой рыбы солёной и копчёной. Загнившую вялили на вешалах, которыми был перетянут весь берег на несколько километров, и когда дул восточный ветер страшня вонь падала на посёлок. С этим мирились как с неизбежным злом, к тому же местный фельдшер Карякин выдвинул революционную идею утверждая что от этого воздуха туберкулёзникам должно становиться лучше, а может болезнь и пройдёт навсегда. Оставались мухи, чёрными тучами висевшие над рыбой, но иногда по только им известной причине они вдруг устремлялись в посёлок, окружая выгребные ямы и сортиры плотным кольцом осады. Но это было редко, да и действовали они только на вновь приезжих, а так как зимой, как утверждал всё тот же образованный фельдшер, все мухи собирались в стаи и улетали на юг, то вообще не было причин для волнений. Иногда заходили зафрахтованные Главным управлением лагерей суда, и выгружали на берег тщедушных людей с голодными глазами. Их сразу же переправляли на пополнение трудовых партий находящихся выше по течению Лены и её притокам. Словом это было обычное летнее утро 1936 года, когда все были озабочены построением социализма.
Алик Трегубов по прозвищу Мухомор из-за густо осыпанного прыщиками лица, вполне вероятно был изящным молодым человеком в пинсне и лакированных штиблетах с набриолиненной головой, но с тех пор прошло много лет. Жизнь на Севере изменила облик бывшей надежды его матери, равно как и привычки. Сейчас, по достижению им сорок шестого года жизни он мазал голову не бриолином и помадами, а простым подсолнечным маслом, сапоги вечно просили каши, и весь он был мятый и грязный, поскольку за внешностью своей не следил. Но как бы не относился к нему начальник порта товарищ Прохоров, другого было негде взять. Алик был письмоводителем, секретарём, бухгалтером и ответственным за самовар. С женщинами ему патологически не везло, находились конечно дуры желающие разузнать что же в нём такое особенное, только случалось это нечасто, примерно раз в год, когда новая партия искательниц приключений и лёгкой наживы прибывала с Большой земли.
«Свеженьких», если их можно так было назвать, здесь ждали с большим нетерпением, заранее составляя списки в какой дом на постой пойдёт очередная приезжая. Была здесь комсомольская ячейка из пяти человек, но Поликарп Емельянович — главный человек в посёлке обзывал их лодырями и краснобаями, поскольку сам был коммунистом Ленинского призыва и шушеру, в какое бы платье она не рядилась, узнавал сразу.
Несколько лет подряд он делил кабинет с уполномоченным НКВД, замученным всевозможными болезнями маленьком человеке, который умер так и не разобравшись что его сгубило. Новый представитель НКВД Иван Зосимович Пяткин дружелюбием не страдал, а сразу занял хороший дом в посёлке, откуда хозяева были рады убежать сами подобру-поздорову, и портил настроение начальнику порта своими писульками об усилении бдительности еженедельно.
— Ну что не телишься? Я спросил кажется! — сделал вид что серчает прогудел Поликарп Евграфович. Зная выражение на физиономии своего секретаря, такое умильно-конфиденциальное, он не сомневался что новости есть, и должно быть неплохие.
Алик привстал со своего стула и обдав товарища Прохорова густым запахом гнилых зубов, от чего последний отшатнулся давая себе слово не подходить к этому дрочиле ближе пяти шагов, благо помещение позволяло, сказал придушенным голосом чуть не стихами:
— Германский траулер на рейде стоит «Альбатрос» название, а в кабинете вашем товарищ уполномоченный сидит.