Почти две недели мы беседовали с ним. Часа по четыре-пять в день я посещал именно бывшему французскому монарху. Он даже вспомнил про свою любовь к столярному делу, а из мастерских смогли натащить ему таких станков, что он искренне удивился русскому искусству техники, в которой инструменты много лучше, чем во Франции. Но вот о политике Людовик говорить отказывался – категорически. Король словно не желал знать, что происходит во вверенном ему Богом государстве.
Наконец, он спросил, где Орлов. Узнав, что Алексей Григорьевич и его Полин погибли, спасая его жизнь, Людовик заплакал, но эти слёзы, будто бы смыли пелену с его глаз. Гибель людей, которые хотели спасти его не только как символ государства, но и просто из любви и уважения к человеку, Луи-Огюсту из рода Бурбонов, словно открыла ему глаза на то, что он не только помазанник Божий, но и человек. Мы долго обсуждали, как же так могло быть. Что же Господь хочет от него, если даёт ему столь жуткие знаки?
На следующий день, Людовик с каким-то испугом поинтересовался всё же французскими делами. Я рассказывал, а королевские зрачки в ужасе расширялись. Он подавленно молчал, не в силах принять кошмар настоящего. Но его разум не замкнулся, хотя ему потребовалось несколько дней, чтобы переварить информацию.
Твёрдо глядя мне в глаза, бывший французский монарх заявил, что никаких шагов по возвращении трона он предпринимать не собирается. Бог чётко указал ему — он неспособен к такой ноше.
- Я хотел бы стать монахом. Удалиться от жизни и больше ничего не слышать о мире! – ронял слова бывший король, опустив глаза, — Но в России нет католических монастырей, да и уход в монастырь в качестве бегства от мира – это неправильно. Туда идут от истинной любви к Богу, а не желая спрятаться… Возможно, я смогу просто жить, как обычный обыватель? – слова рвались будто бы прямо из души его.
Убеждать его в обратном я не стал – пусть уж так. Он получит новую жизнь и шанс изменить всё, а дела во Франции пойдут своим чередом, а если сильно прижмёт, то можно будет снова впустить его на арену. Хотя мне и не хотелось так поступить с ним, но…
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Большую головную боль для Суворова представляла огромная протяжённость границы с Цинской империей – от Семиречья[16] до берегов Тихого океана. Правда, на значительной части этой линии, в Синьцзяне[17] и Халхе, мы давно имели множество агентов, которые давали достаточно надёжные све́дения о передвижении противника, да и казачьи войска там уже окрепли, чтобы выставить по несколько тысяч хорошо вооружённых бойцов. Но всё же для отражения возможного нападения пришлось выдвинуть к границам несколько кавалерийских подразделений.
Основной удар мы ждали в Забайкалье. Туда направлялись наши полки, туда двигался и сам командующий. Суворов не опережал армию, занимаясь подготовкой войск прямо в дороге, проводя учебные стрельбы и марши. Хотя к концу весны Александр Васильевич не выдержал и, предчувствуя скорое начало боёв, рванул по уже подсохшим дорогам в Нерчинск, для проведения рекогносцировки.
Прибыл фельдмаршал в Нерчинск за две недели до Пасхи без предупреждения. С удивлением Суворов обнаружил, что вопреки его ожиданиям, работы по строительству и подготовке к обороне крепостных сооружений далеки от завершения, три из пяти бастионов не достроены, а главное – не вооружены. Офицеры гарнизона занимались по большей части личными делами и гульбой, а солдаты крепостного полка, будучи предоставлены сами себе, распустились и не соблюдали план проведения работ. На стройке под ласковым весенним солнышком вяло копошилось всего несколько сотен человек под руководством десятников, а на построенных позициях не проводились тренировки артиллеристов.
Командующий дивизией Денисов занимался обучением и муштрой новых частей в Иркутске и бывал в крепости всего три раза, причём последний приезд его был чуть ли не год назад, а командир крепости, полковник Илья Толстой[18], ранее считавшийся храбрым офицером, на отдельной должности вдали от командования продемонстрировал себя с худшей стороны. Пользуясь доверием дивизионного начальства, крайне мягкий и ленивый руководитель, за зиму он совершенно расслабился, практически отстранился от командования гарнизоном, предаваясь эпикурейским развлечениям, и не смог найти в себе силы вернуться к управлению войсками даже под угрозой войны. Его заместители также оказались людьми малоспособными, почивавшими на лаврах славы русского оружия, а жалобы церковного начальства, равно и заводского руководства на состояние крепости пока не дошли до Денисова.
Сам князь Адрианопольский пришёл в ярость, увидев еле шевелившихся, разморённых теплом солдат гарнизона и бастионы, стоявшие без артиллерии и пушкарей. Толстой, найденный в своём особняке навеселе и в домашнем халате, только лепетал что-то невразумительное, а его заместители вообще отсутствовали на службе — развлекаясь в городе. Полковник, два его помощника, начальник строительства и ещё трое офицеров были тут же посажены под арест, а генерал-поручику Денисову была направлена крайне гневная депеша.
