Ловкими пальцами дочь открывает ворота и толкает створку ко мне. Я ловлю ее и придерживаю, дожидаясь, пока Ева заведет лошадь внутрь, а потом закрываю. Некоторое время вожусь с цепочкой, а Ева уже направляется к конюшне.
– Ева, будь добра, подожди!
Однако дочь, будто обращаются вовсе не к ней, идет дальше, даже ни разу не оглянувшись.
Ненавижу, когда она ведет себя подобным образом. Человек, плетущийся сзади, не может стать хозяином положения, и Еве это отлично известно. Так что действует она продуманно. Я роняю цепочку, с которой закоченевшие пальцы все равно не в состоянии справиться, и бегу трусцой вслед за Евой. За спиной скрипят распахнутые ворота.
– Ева! – снова окликаю я, ускоряя шаг. Наверное, я сейчас похожа на несчастного Смайка из романа Диккенса, когда он с хныканьем тащился за мистером Сквирсом. – Ева, подожди, прошу тебя!
Дочь продолжает изображать из себя глухую.
– Ева, ты меня слышишь?
Ну все, сколько можно терпеть это издевательство! Я почти поравнялась с беглянкой и резким движением вырываю у нее из рук поводья.
Голова Восторга взмывает вверх, и он в недоумении косится левым глазом в мою сторону. Я глажу лошадиную морду и шепчу ласковые слова, чтобы успокоить животное.
Ева не может скрыть удивления, но сразу приходит в себя и, упершись руками в бока, выставляет вперед ногу. Воздев глаза к небу, она испускает тяжкий вздох.
– Признайся, ты собиралась перепрыгнуть через забор.
Дерзкий взгляд карих глаз устремлен прямо на меня. Прежде чем дать ответ, Ева выдерживает короткую паузу.
– Возможно, – с равнодушным видом пожимает она плечами. – Ну, ладно, так и быть. Да, собиралась.
– Господи, Ева! Ты бы разбилась до смерти!
– Ничего подобного, – презрительно фыркает дочь. – За всю жизнь я ни разу не свалилась с лошади.
– Ерунда! – вконец разозлившись, кричу я. – Полная чушь! Восторг не прыгал через препятствия с тех пор, как потерял глаз. А если бы он ошибся? Проломил своим телом забор? Или просто отказался прыгать? А на тебе никакой защиты. Ни стремян, ни шлема, ни жилета, вообще ничего!
– Да успокойся же, мама.
– Что ты сказала? – Руки бессильно падают вдоль тела, я смотрю в глаза дочери в надежде уловить искру понимания. Чувствую себя совершенно сбитой с толку при виде девочки-подростка, которая не соображает, что несколько минут назад могла случиться непоправимая беда. Мне больно.
Восторг нервно пританцовывает, отступая на несколько шагов в сторону. Он старательно следит за нами здоровым глазом.
Я подхожу к лошади, успокаиваю, поглаживая по голове и шее.
– Немедленно возвращайся в дом и жди меня. – Эти слова адресованы Еве.
Ее лицо принимает раздраженное выражение.
– Но почему?
– Мы не закончили разговор.
Ева поворачивается спиной и сердито топает по подъездной дорожке.
– Вот черт! – шипит она, не заботясь, что я услышу, но все же недостаточно громко, чтобы в случае чего отпереться и списать все на мою глухоту. В сердцах она поддает носком сапога гравий, и тот взлетает фонтанчиком в воздух.
– А ну стой!
Откинув голову назад, Ева останавливается:
– Ну, что на сей раз?
– Что ты сейчас сказала?
– Ничего, – бросает она, по-прежнему стоя ко мне спиной.
– Неправда, сказала. Сама ведь знаешь.
Ответом меня не удостаивают.
– Ты наказана, будешь сидеть под домашним арестом, – объявляю я.
– Вот удивила! – бурчит дочь и удаляется с гордо поднятой головой, время от времени подбрасывая гравий носком сапога.
Я смотрю Еве в спину. Вот она поднимается по уклону, ведущему к крыльцу, и заходит в дом через черный ход, оглушительно хлопнув дверью.
Бедная Мутти. Если она на кухне, Ева ей непременно наябедничает.
Я переключаю внимание на Восторга и провожу рукой по влажной от пота груди лошади. В душе поднимается очередной приступ гнева, направленный против дочери. Однако нет сомнений, что Ева знает, как правильно остудить Восторга, ведь она понимает и любит лошадей так же, как я. Да и проблемы у нее не с лошадьми, а со мной.
Веду Восторга на крытый манеж и не спеша выгуливаю по периметру, время от времени останавливаясь, чтобы пощупать его грудь и проверить дыхание. Убедившись, что Восторг остыл, веду его в денник, где он будет дожидаться утренней трапезы. Другие лошади тоже волнуются и тихо ржут в предвкушении завтрака. Я могла бы сама их накормить, но у рабочих, обслуживающих конюшню, свой, отработанный до тонкостей ритуал, и мешать им не хочется.
Выйдя из конюшни, вижу, как рабочие с грохотом подъезжают на двух допотопных развалюхах. Машу им в знак приветствия рукой и с обреченным видом бреду к дому и малоприятным сюрпризам, что там поджидают.
На полдороге меня вдруг осеняет: стук копыт, что я отчетливо слышала, проснувшись, не имеет никакого отношения к Гарри. Это был Восторг.
Берусь за дверную ручку и на мгновение застываю на месте, изучая жесткий коврик на полу и собираясь с духом на случай, если Ева еще на кухне. Наконец, сделав глубокий вдох, как перед прыжком в воду, решаюсь войти.
