К неописуемой радости, Мутти на кухне одна, засыпает зерна в электрическую кофемолку. Белокурые волосы, как всегда, стянуты в тугой узел, а стеганый бирюзовый халат застегнут на молнию до дряблого подбородка. Иногда мне приходит в голову, что обвисшая кожа может попасть в застежку. Интересно, случалась ли такая неприятность с Мутти? Если да, то как она с ней справлялась? Наверное, было больно.
Мутти, нахмурившись, бросает взгляд в мою сторону, будто умеет читать мысли, и снова переключает внимание на кофемолку. Рычание кофемолки на время избавляет нас от необходимости начать разговор. Сняв рабочие сапоги, я вешаю на крючок жилет и сажусь за стол.
Мутти ссыпает молотый кофе в кофеварку и нажимает на кнопку. Сразу же раздается знакомое бульканье – значит, она налила туда горячей воды.
Иначе и быть не может. Надо знать Мутти.
Она, прищурившись, снова смотрит на меня, будто в очередной раз прочла сокровенные мысли. Я вспыхиваю и с испугом опускаю глаза, давая мысленно клятву никогда больше не думать о Мутти в ее присутствии.
Мутти отворачивается и, вытерев руки посудным полотенцем, что висит на дверце плиты, вынимает из буфета две кружки, ставит их на стол и садится рядом со мной.
– Ну и что дальше? – спрашивает она с отчетливым немецким акцентом, уронив руки перед собой на стол.
– Что дальше, – уныло повторяю я.
– Может, расскажешь, что произошло? – Приподняв брови, Мутти рассматривает свои руки и поворачивает одетое на безымянный палец золотое обручальное кольцо. Костяшки пальцев распухли, на бледной коже видны старческие пятна.
– А что рассказала Ева?
Мутти оставляет в покое кольцо, складывает руки и смотрит мне в глаза.
– Она говорит, что решила рано утром прокатиться на Восторге, но тут явилась ты и… – Мутти хмурится и отводит взгляд, стараясь подобрать нужные слова. – По-моему, она сказала, что ты совсем взбесилась. Да, именно так.
– Думаю, она забыла упомянуть одну мелочь и не рассказала, как без шлема неслась галопом на неоседланной одноглазой лошади с намерением перепрыгнуть через весьма внушительный забор. Я права?
– Да.
– Именно за этим занятием я ее и застала.
– И что случилось?
– В последнюю секунду Ева увидела меня и развернула коня.
Мутти встает с места и, проплыв к кухонному столу, останавливается перед булькающей в тишине кофеваркой. На мой взгляд, кружки стоят там, где и следует, но Мутти снова их передвигает и только потом идет к холодильнику за кувшином со сливками. На обратном пути она захватывает сахарницу. Всегда уравновешенная и невозмутимая, Мутти представляет собой воплощение гордого достоинства.
Она добавляет сливки в мой кофе и ставит обе кружки на обеденный стол.
Я благодарю Мутти за заботу и, обхватив пальцами горячую керамику, наблюдаю за струйками пара, поднимающегося с поверхности. В центре еще виден маленький водоворот. Наклонившись, отпиваю кофе и едва не выплевываю обратно в кружку: слишком горячо. Поглядываю украдкой на Мутти, ожидая выговора.
Но она, похоже, даже не заметила оплошности и смотрит сквозь меня безмятежными голубыми глазами, ожидая продолжения истории.
– Я и не собиралась беситься. В данной ситуации мне даже удалось сохранить определенное спокойствие. Думала, стану свидетелем смерти собственной дочери.
Мутти молча гладит меня по руке.
– Ну и что мы имеем на данный момент? – интересуется она.
– Непонятно. Ева, как всегда, ушла и не стала разговаривать.
Мутти берет кружку, делает глоток и снова ставит на стол. Потом пробегает указательным пальцем по ободку, будто перед ней бокал вина.
– По-моему, девочку следует отпустить, – изрекает она наконец.
– Твое мнение мне известно.
– Но ты такой вариант даже рассматривать не желаешь, верно?
– Вот именно! И вообще, определись, на чьей ты стороне?
– Разумеется, поддерживаю вас обеих.
Дело в том, что Ева бредит международными юношескими соревнованиями по конному троеборью, которые проводятся в Страффорде. Что ж, я сама виновата, в прошлом месяце разрешила ей участвовать в Кентерберийском конном троеборье во Флориде. Хотела поощрить за хорошее поведение и исправленные оценки, но Ева посчитала это началом своей спортивной карьеры. Кампания по моей психической обработке началась сразу же после соревнований, и с каждым днем дочь проявляла все больше настойчивости.
– Сама понимаешь, об этом не может быть и речи, – слабо протестую я. – Наш лучший конь Малахит совершенно непригоден для таких соревнований. Кроме того, у него скверный нрав, и при первой же возможности он сбросит Еву.
– Лучший конь вовсе не Малахит, а Восторг.
– Мутти, он же слепой!
– Только на один глаз…
– Ему семнадцать лет, – настаиваю я. – Даже если я позволю Еве выступать на Восторге, ему все равно скоро придется уйти.
– Тогда купи дочери другую лошадь, – пожимает плечами Мутти.
– Мы не можем себе позволить такую роскошь. Другая лошадь обойдется по крайней мере в сорок тысяч долларов. Никак не меньше. Ни ты, ни я такой суммой не располагаем.
– Можно попросить у Роджера.
– Ни за что на свете, – фыркаю я.
– А собственно, почему? Ведь он – отец Евы.
