Ностальгия чаще всего ассоциируется с детством. Родной дом, плюшевая скатерть, желтый абажур. Двор, две липы, старая скамейка с вечным ржавым гвоздем на спинке. Лапта и штандар. Мати-мати, чьи заплати. Драки и примирения. Записочки и торопливые стыдливые поцелуйчики в дальнем углу школьного двора. Кому – что.
Кто-то, кому повезло меньше, привык считать свое детство безрадостным. И тогда объектом ностальгии становятся отдельные обстоятельства или эпизоды юности. Для кого-то, допустим, армия. Для кого-то – университет. Для кого-то – и мы все одного такого знаем – отечеством навсегда стало Царское Село. Для кого-то – непыльные резидентские годы в каком-нибудь из не очень далеких и не очень беспокойных государств, которых уже нет и, дай бог, никогда больше не будет.
Когда б вы знали, из какого… Ну и так далее.
Мой приятель и коллега, который неутомимо, с серьезным риском для душевного здоровья наблюдает за всем этим телебеснованием, время от времени делится различными крупными и мелкими сокровищами.
Вот, например, одно из откровений кого-то из расплодившихся в последнее время в товарных количествах мыслителей, чью в совокупности творческую манеру я бы обозначил как «наступательная мечтательность»:
«Сила и преимущество новой России в том, что у нас сейчас появилась общая идея. И эта идея – сама Россия».
Где тонко, там рвется, что пусто, то и звенит. Вот и эта необычайно звонкая в силу своей блистательной бессмысленности максима не может не заставить задуматься.
Сначала без очереди пролезает вперед старый, но хороший анекдот.
В поезде напротив друг друга сидят две незнакомые друг с другом дамы.
На руке одной из них огромный, невозможной красоты бриллиант.
Вторая, как ни старается соблюсти приличия, не может время от времени не бросить взгляд на это чудо.
В какой-то момент обладательница сокровища, улыбнувшись, говорит: «Я вижу, вас заинтересовало мое кольцо».
«Да! – говорит вторая, – вы уж извините меня за такую бесцеремонность, но я впервые вижу таких размеров и такой чистоты камень».
«Да, – говорит первая, – это очень знаменитый бриллиант. Он называется „бриллиант Рабиновича“. Но над ним тяготеет страшное старинное проклятие».
«Какое же?» – затаив дыхание и приготовившись к увлекательному рассказу, спрашивает вторая.
«Сам Рабинович».
Дальше не может не вспомниться знаменитое авангардистское стихотворение Гертруды Стайн: «Роза это роза это роза это роза это роза это роза…» И так далее.
Многие, и автор этих строк в том числе, не один и не два раза замечали, что нынешняя общественная и политическая жизнь во многих своих чертах сходна с эстетикой и практикой постмодерна. И не удивительно. Признаки, приемы и приметы различных художественных явлений время от времени протекают на нижние этажи социальной действительности.
Теперь, мне кажется, пришла пора концептуального искусства, принципами и приемами которого бессознательно пользуются многие из тех, кто и слов-то таких никогда не слышал.
В основе концептуального искусства лежит представление о том, что означающее выступает впереди означаемого и что знак, лишенный содержательного наполнения, служит объектом художественного осмысления.
Концептуализм, строго говоря, придумали не концептуалисты – они лишь сумели разглядеть и осмыслить некоторые тенденции общей семиотической ситуации.
Концептуализм возник примерно в те годы, когда хотя бы призрачное содержание окончательно выветрилось из официальных лозунгов вроде «Народ и партия едины» или «Экономика должна быть экономной», тогда, когда «продовольственная программа» победоносно заменила собой само продовольствие.
Концептуализм возник тогда, когда у некоторых художников или поэтов появилось отчетливое ощущение, что из знаков, особенно из знаков, обслуживавших разные сферы социальной жизни – от бытовой до идеологической, – стали стремительно выветриваться остатки не только сущностного наполнения, но и какого бы то ни было живого чувства, хоть позитивно, хоть негативно окрашенного.
Вот в эти-то семиотические пустышки искусство и стало «вкачивать» иное содержание, иной смысл – а именно смысл художественный.
И это была, между прочим, эффективная терапия. Потому что человеку, для которого насущно необходимо извлекать смыслы и значения из всего, что его окружает, существовать среди полых, ничего не означающих знаков совершенно невыносимо.
В контексте концептуального искусства такое умственное построение, как «идея России – это сама Россия», не выглядит столь нелепо, как вне этого контекста.
И почему бы не считать такого типа высказывание образцом «патриотического концептуализма»?
Впрочем, анекдот – это всего лишь анекдот, роза всего лишь роза, а искусство, в том числе и концептуальное, – это всего лишь искусство.
А Россия, стало быть, – это всего лишь Россия? И больше ничего? Получается, что больше ничего.
Подобные построения встречаются в наши дни довольно часто. Вот услышите вы, допустим: «Мы русские. И этим все сказано».
