— Дженна, — ласково говорит Серенити, — это все равно что слепому вести слепого.
— А что вы теряете?
Она горько усмехнулась.
— Давай разберемся. Самоуважение? Душевный покой?
— Мое доверие? — подсказывает Дженна.
Мы с Серенити переглядываемся поверх головы девочки.
«Помоги мне», — похоже, молит она.
Я понимаю, зачем это Дженне: в противном случае круг не замыкается, тогда это линия, а линии распутываются и уводят тебя в тех направлениях, куда идти не собирался. Завершающая часть имеет решающее значение. Поэтому, когда служишь в полиции и сообщаешь родителям, что их дети попали в автомобильную катастрофу, они хотят знать, что именно произошло: то ли дорога была скользкая, то ли они резко взяли в сторону, чтобы избежать столкновения. Родителям необходимы подробности этих последних мгновений, потому что эти мгновения — единственное, что останется у них до конца жизни. Поэтому я должен был бы сказать Лулу, что не хочу никуда с ней ходить, потому что, пока не скажу, у нее будет оставаться лучик надежды, что она сможет пролезть в приоткрытую дверцу. Именно поэтому вот уже десять лет Элис Меткаф не дает мне покоя.
Я из тех людей, которые никогда не выключают проигрыватель видеодисков, каким бы дрянным не был фильм. Я жульничаю и всегда сначала читаю последнюю главу книги — на случай, если неожиданно умру и не успею ее дочитать. Не хочу болтаться между мирами и целую вечность гадать, что же будет дальше.
Что само по себе очень интересно, потому что это означает: я, Верджил Стэнхоуп, воплощение практичности и целая гора доказательств, должен верить — хотя бы чуть-чуть! — в метафизическую ерунду, которой занимается Серенити Джонс.
Я пожимаю плечами.
— Может быть, — говорю я Серенити, — она и права.
Элис
Причина, по которой младенцы не могут запоминать события, будучи очень маленькими, заключается в том, что они не владеют языком, чтобы их описать. Их голосовые связки до определенного возраста еще не развиты, а это означает, что они используют гортань только в случае крайней необходимости. Существует прямая защита, соединяющая мозжечок младенца и его гортань, отчего в критических ситуациях малыши тут же заливаются ревом. Это настолько универсальный звук, что исследования показали: любой человек — даже студент-первокурсник, у которого не было опыта общения с младенцами, — попытается этого малыша защитить.
Дети взрослеют, гортань развивается и уже способна воспроизводить речь. Когда малышу исполняется два-три года, характер плача меняется, и окружающие не только проявляют меньшую готовность ему помогать, но и чаще отвечают на плач вспышкой раздражения. Поэтому дети учатся пользоваться словами — это единственный способ добиться внимания.
Но что же творится с исходным органом, с нервом, соединяющим мозжечок и гортань? Ничего. Даже несмотря на то, что вокруг разрастаются, подобно плющу, голосовые связки, эта связь остается неизменной и очень редко используется. Пока в палаточном лагере из-под твоей кровати в темноте не выскочит кто-нибудь. Или когда сворачиваешь в темный переулок, а дорогу перед тобой перебегает барсук. Или в любой другой момент абсолютного и леденящего душу ужаса. Когда происходит что-то подобное, звучит сигнал тревоги. Откровенно говоря, звук, который при этом издает человек, он, если даже попытается, по собственному желанию повторить не сможет.
Серенити
В прошлом, когда я еще была сильна в предсказаниях, если хотела связаться с кем-то конкретным из умерших, то полагалась на Дезмона и Люсинду, моих духов-хранителей. Я воспринимала их как телефонных операторов, которые соединяют напрямую с кабинетом, что намного эффективнее, нежели иметь телефонный справочник и рыскать по нему в поисках того, с кем я надеялась пообщаться.
Это называется «открыть канал связи»: открываешь частную практику и вперед! Это немного напоминает конференцию, когда все одновременно выкрикивают вопросы. Для медиума это настоящий ад, между прочим. Но по мне хуже, когда закидываешь удочку — а в ответ ничего.
Я прошу Дженну показать место, которое она считает для мамы особенным, поэтому мы все трое возвращаемся на территорию слоновьего заповедника и идем туда, где над поляной с лиловыми грибами, подобно титану, раскинул ветви дуб-великан.
— Я иногда прихожу сюда погулять, — сказала Дженна. — Раньше сюда меня приносила мама.
Небольшой волшебный ковер из грибов кажется воздушным.
— А почему такие грибы растут только в этом месте? — спрашиваю я.
Дженна пожимает плечами.
— Не знаю. Согласно записям в мамином журнале, здесь похоронен детеныш Моры.
— Возможно, так природа хранит память о нем, — предполагаю я.
— Скорее всего, в почве больше нитратов, — бормочет Верджил.
Я бросаю на него сердитый взгляд.
— Никаких отрицательных эмоций. Духи это чувствуют.
Верджил морщится, как будто ему пломбируют зубной канал.
— Мне погулять в другом месте? — Он машет рукой в сторону.
— Нет, ты нам нужен. Все дело в энергии, — отвечаю я. — Так проявляют себя духи.
