Когда я работала в Пиланесберге, эта история повторилась. Там молодые самцы-переселенцы стали нападать на автомобили. Убили туриста. В заповеднике более сорока белых носорогов были обнаружены мертвыми, прежде чем мы поняли, что на них нападали эти же самцы-переростки, — настолько агрессивное поведение ни в какие нормы не вписывалось.
Какой же общий знаменатель у странного поведения молодой самки, которая не заботится о собственном детеныше, и группы агрессивных самцов-подростков? Конечно же, недостаток родительского внимания. Это единственно возможный финал пьесы. Все эти слоны видели, как у них на глазах убили их семьи, отбраковывая животных.
Скорбь, которую я изучала в дикой природе, когда стадо теряло старого матриарха, например, можно противопоставить печали, которую испытываешь, когда кто-то в семье умирает от насильственной смерти — потому что к естественной смерти относишься по-другому. Когда смерть близкого существа происходит естественным путем, стадо утешает скорбящего слона и помогает ему двигаться дальше. После массового истребления людьми не остается семьи, которая могла бы кого-то поддержать.
В настоящее время общество, хотя и занимается защитой животных, неохотно верит, что на поведении слонов ключевым образом может сказаться травма, которую они получили, наблюдая, как убивают их семьи. Мне кажется, против этого возразят, в первую очередь, не ученые, а политики: в конце концов, именно мы, люди, — виновники убийства.
И поэтому чрезвычайно важно, изучая слоновью скорбь, помнить, что смерть — естественна. Убийство — нет.
Дженна
— Это от слоненка Моры, — говорю я Верджилу, когда мы ждем в том же кабинете, где два часа назад уже встречались с Таллулой. Так я продолжаю себя убеждать. Потому что невероятно трудно думать о других вариантах.
Верджил вертит зуб в руках. Тут же вспоминаю, как читала в маминых журналах (тех, что отобрала у меня бабушка) описания того, как слоны чешут ноги о крошечные куски слоновьей кости.
— Слишком маленький для слона, — замечает он.
Вокруг были и другие животные: пумы, барсуки, олени.
— Нужно занести его в полицию, — говорит Серенити.
Я не могу смотреть ей в глаза. Она объяснила свой фокус. Мама моя не появилась (насколько видела Серенити). По этой причине мне становится еще хуже.
— Да, — соглашается Верджил и восклицает: — Наконец-то!
Распахивается дверь, врывается прохладный от кондиционера воздух и появляется злая Таллула.
— Это уже не смешно! Я же не на одного тебя работаю, Вик! Я делаю тебе одолжение…
Верджил протягивает ей зуб.
— Лу, Господом клянусь, сделаешь это — и я больше никогда ни о чем не попрошу. Мы, возможно, нашли останки Элис Меткаф. Забудь о крови на рубашке. Если выделишь ДНК из этого…
— В этом нет необходимости, — говорит Таллула. — Этот зуб не может принадлежать Элис Меткаф.
— Я же говорила, что это зуб животного, — бормочу я.
— Нет, человека. Верджил, ты не забыл, что я шесть лет проработала у стоматолога? Это второй моляр — назову его с закрытыми глазами. Но этот зуб молочный.
— Что это значит? — спрашивает Верджил.
Таллула отдает ему зуб.
— Он принадлежит ребенку. До пяти лет.
Боль выплескивается в рот — раньше со мной такого не бывало. Мы сейчас в пещере, внутри плещется лава, звездочки на том месте, где были мои глаза. Они — как оголенный, тлеющий нерв.
Вот так-то!
