— Мне кажется, тогда мы расстались уже во второй раз.
— Нет. В пятый.
— В пятый? Так сколько же раз мы расставались?
— Не знаю. Раз пятнадцать, наверное.
— Но никогда так надолго, как…
— Ах, теперь это уже абсолютно безразлично.
Нас пригласил инженер Здыб, человек, в те наши годы нам сердечно сочувствовавший и помогавший. Пригласил в свой домик с садом на окраине города то ли по случаю второго дня какого‑то праздника, то ли на именины или день рождения деда, которого очень любила вся многочисленная семья.
Восьмидесятилетний дедушка, Аполинарий Здыб, оказался сухим старцем, погруженным в себя. Но после минутного наблюдения легко было отгадать, что он отличался когда‑то мужской силой и красотой. Его неразговорчивость не таила в себе несмелости или помрачения ума, и когда он в какой‑то момент отозвался на разговор за общим столом, полным сыновей, дочерей, внуков, правнуков и приглашенных гостей, то обнаружил свободное владение собой, достоинство и остроумие. Стало сразу ясно, что он был для домашних божеством. По крайней мере, до этого вечера…
За таким положением вещей следила — вероятно, все эти годы, — прежде всего жена, старуха строгая и неулыбчивая, всем своим обликом подчеркивавшая принадлежность к тому типу женщин, которые хорошо сумеют, следуя своим твердым принципам, воспитать детей трех поколений, не будучи при этом счастливыми в собственной личной жизни. И только увидев ее за этим семейным столом, я понял источник превосходных манер и в то же время внезапных бунтов нашего приятеля, инженера, ее внука.
Гостей, не связанных с этим домом, было на приеме немного. Собственно, кроме нас с Йоанной присутствовал только один чужак, которого привел инженер. Причем пригласил его попросту из дружеских чувств — как мне казалось тогда, или из упрямства в минуту внутреннего бунта, как я догадался потом. Остальные собравшиеся были членами семьи разных поколений и какие‑то друзья или женихи девушек.
Этот незнакомый человек, приятель инженера, слегка сгорбленный, неясно очерченный джентльмен средних лет, уже за столом обеспокоил меня тем, что, говоря бесцветным голосом неслыханно банальные фразы, одновременно с отделенным от своих слов вниманием присматривался ко всем по очереди, причем не к тем, как это обычно бывает, кто что‑то говорил, но к тем, кто в данный момент молчал. Когда он мимолетно посмотрел и на меня, глазами, которые мне показались в этом взгляде просто усталыми и озабоченными, я перестал смеяться (а улыбался я развеселившейся Йоанне, такой прелестной с этим бокалом белого вина в нежной руке) и почувствовал необъяснимое желание немедленно уйти из этого дома.
Когда мы перешли после ужина в притемненный, мягкий салон, куда подали кофе и коньяк, сделалось еще теснее, хотя и менее шумно. Молодежь уселась прямо на ковер. Мы — где попало. Но деда ждало особое кресло. И Аполинарий Здыб — высший служащий министерства, пенсионер, с достоинством уселся в него.
До меня донесся отрывок тихой беседы:
— Да, уважаемый, — своим строгим и спокойным голосом отвечала старуха, бабка семьи, на какой‑то вопрос этого незнакомого гостя. — Мой муж не только возрастом, но и всей своей рассудительной, целеустремленной, трезвой и трудолюбивой жизнью заслужил уважение многочисленной семьи, которую сам же и создал.
И буквально сразу после этих слов начали твориться странные вещи. Этот человек, никому кроме инженера не известный, спросил деда Аполинария в упор:
— А откуда у вас этот шрам на правой щеке?
Сам вопрос был просто нескромным. Но произнесенный в этом мягком салоне, среди шепотов, внезапно твердо и громко, обратил на себя внимание всех. Тем более, что незнакомец вперился в морщинистые щелки глаз старика и не спускал своего взгляда.
Старуха неодобрительно воздела брови, но ответила спокойно и гордо:
— Аполинарий был легко ранен на войне. Он руководил известной в то время и неоднократно описанной штыковой атакой.
— Нет, — возразил старик так же громко, как прозвучал вопрос. — Нет, я не принимал участия ни в той атаке, ни в какой‑либо другой.
Все молча посмотрели на него.
— А не соблазняло ли вас стремление, — продолжал незнакомец, — поучаствовать в чем‑либо подобном?
— Я мечтал об этом всю жизнь. И даже сейчас. Да. Собрать вокруг себя осажденных и уже близких к панике, приказать: «В штыки!», самому первому ринуться, как таран, провести осмелевших по дюжинам трупов; и, мало того, — гениально ударить в чувствительнейшее место неприятеля, изменив тем самым судьбу всей почти проигранной битвы.
— А почему вы не пошли в атаку, о которой вспоминалось?
— Потому что боялся и укрылся в крапиве. Нашел меня потом поручик и хотел застрелить, но я его упросил. Он лишь треснул меня наотмашь шпицрутеном по лицу. Оттого и шрам.
Помню страшное молчание. Потом шум. Наконец улыбки: может, это превосходная шутка? Самая младшая правнучка даже закричала:
— Браво, дедуня! — А наш инженер произнес только:
— Ага…
Но старуха опять заморозила всех своим каменным лицом и сухим голосом:
— Ты понимаешь, что говоришь, Аполинарий?
