Время прошедшее несовершенное полностью

— Я еще не все сказал, — продолжал дальше старик четко и бесстрастно. — Моя чудесная любовница, которой я дышу на рассвете глубже, чем воздухом, когда в золотистой ее коже прячу лицо и губы, — одновременно верна мне и не верна. У нее верное сердце, но неверное тело. Могу это здесь засвидетельствовать, поскольку не раз ведь испытывал ее горячую верность — до степени потрясающей. Но не раз переживал и ее поражающую неверность, когда горло стискивалось, словно ледяными клещами. Надеюсь, и вам это знакомо: когда чувствительнейшие, интимнейшие движения рук и тела повторяются неизвестно как, когда и где, но в каждом случае — где‑то под иным покровом. Ревность — это воображение, и потому она так невыносима. И может быть лучше…

— Довольно, довольно! — закричал незнакомец и встал. Не глядя на старика, он налил себе рюмку коньяку и выпил одним глотком. В салоне уже не было тихо, все возрастал ропот возмущения. Но Аполинарий Здыб спокойно продолжал говорить, будто магнитофон, в который вселился демон, вызванный магией и уже бесчувственный к заклинаниям.

— И, быть может, лучше видеть это, чем представлять. Зачем же мучаться столько лет, если влюблен до такой степени, что ни минуты не можешь жить без нее. Как обидно, что я никогда не встретился с ней в жизни!

Инженер подбежал к незнакомцу. Этот безрассудный Ученик Чернокнижника шатался, бледный, как привидение. Отодвинув плечо приятеля, со словами:

• — Никогда, никогда больше я не сделаю этого! — он поспешно выбежал из салона.

— Теперь уже все иначе, — сказала Йоанна, когда мы прошли мимо места последнего отдыха Аполинария Здыба. — Мне тогда было лишь двадцать с небольшим. Никогда мне уже не будет столько. Тогда мы могли расставаться ежеминутно и не верить в серьезность этих расставаний. И что, в конце концов, было на самом деле, что — лишь нашим воображением? Что было и чего не было? Что исполнилось, а что нет? Что мы приобрели и что потеряли? Веру, любовь, надежду — или наивность, иллюзии и камни в сердце?

— Нет, Йоанна, уходит и теряется только время, ничего больше и ничего меньше, — ответил я ей. И, собственно, не ответил вовсе, потому что в это время между деревьями увидел человека, который наконец‑то показался живым в этой каменной стране теней. Он шел по главной аллее и при виде нас остановился, энергичный и нерешительный, как всякий живой.

— Этот человек пришел сюда за мной, — сказала Йоанна. Но не изменила выражения лица и не ускорила шаг. Шла, как и раньше, рядом со мной, руки в карманах расстегнутого плаща, время от времени наклоняясь за каштанами, глядя в землю, не отзываясь больше. И тогда, собственно, в последний раз я видел ее легкий, холодным светом нарисованный профиль, который сейчас уже стерся в памяти.

Так, идя между могилами и почти наступая на них, мы возвращались вроде бы туда, откуда пришли, на главную аллею кладбища, замкнув боковой тропинкой последнее наше большое кольцо в последнем дантовом кругу. На главной аллее уже ждал незнакомый мне человек.

Такой же, как и все. Новый для меня, но не новый для себя. Следующий. Но только когда я попрощался с Йоанной и, не доходя до аллеи, остался один на этой боковой тропке — резко шевельнулось во мне: несмотря ни на что — несмотря ни на что! — еще раз в этой жизни, которая так быстро уходит, бороться за Йоанну и победить, прежде чем она подойдет к нему. Ведь у меня в руках время настоящее! Тот именно нулевой момент, в который всего можно достичь, все поправить, всему придать новую форму.

Я позвал ее по имени. Слишком поздно, однако. И через минуту — лишь через минуту — еще раз, громче.

Но было уже слишком поздно.