Вот так грустно заканчиваю рассказ о своей первой учительнице, дважды свернув с повествовательного пути.
* * *
Элла Корюновна (Оганесян) жила в соседнем доме, Ленина, 10. Разведённая, она жила одна с дочерью. То, что она одна растит дочку, и что сперва ей нужно дочку поднять, вывести в люди, и что ей здоровье и нервы нужны, прежде всего, для этого, а не для нас, бестолочей и оболтусов — это мы узнавали с некоторой периодичностью, когда Элла Корюновна выходила из педагогических берегов, срываясь на истерический крик, очень громкий, очень обидный и противный.
Элла Корюновна преподавала физику в седьмом — восьмом классах, пока я учился в «Б». После перевода нашей группы друзей в 9 «В», физику нам стал преподавать Галуст Нерсесович. А Элла Корюновна вскоре умерла. Говорили, что у неё был рак кишечника.
Элла Корюновна, если использовать шаблонные характеристики, как педагог, была строгой, но справедливой. Ну и основы физики вложила в наши головы весьма фундаментально, пробелов не было.
***
В пятом классе в мою школьную жизнь вошёл иностранный язык — английский. А с ним и несравненная Роза Мисаковна (Григорян). Школьный миф гласил, что она читала всего Шекспира в оригинале. Она была очень милой на лицо и с маленьким носиком, что меня очаровывало. Я в неё влюбился, она казалась мне совершенством. Поэтому английский я учил безупречно, с лёгкостью, с удовольствием, всегда мог отличиться знанием, исполнительностью, произношением и даже тянул за собой двух отстающих — Ерицяна Хачика и второгодника Саркисяна Арама.
Остался в памяти такой эпизод. Не помню, в каком контексте я сказал Клишину Витьке, что Роза Мисаковна — хорошая учительница, и что она мне нравится. А он, как поручик Ржевский, опошлил скабрёзностью: «Просто у неё жопа большая».
Надо сказать, что у Розы Мисаковны была приличная задница, но я, как влюблённый подросток, этого не замечал, пока на смену нежному романтизму не пришёл неприкрытый жизнеутверждающий реализм.
А жизнь показала, что у меня просто врождённая способность к языкам. Я легко освоил латынь в мединституте, но моя леность и отсутствие целеустремлённости так и не позволили расправиться с английским. Я до сих пор в анкетах в соответствующей графе пишу «читаю и перевожу со словарём».
Розу Мисаковну в седьмом — восьмом заменила Аделаида Ивановна.
Она мне не нравилась. Во-первых, после красивой Розы Мисаковны появилось что-то весьма грубоватое, с большим губастым ртом, которым она артикулировала сложный дифтонг th перед гласными и согласными. «Spell the word[56]», — говорила она и очень наглядно показывала движения губ и языка, кривя рот. А ещё у неё были огромные буфера. Это был не тот роскошный бюст Аллы Анатольевны, вводивший меня в гормональную дрожь. Это были просто неимоверные сиськи. Сергей Микоян придумал такую шутку, мол, знаешь, почему у Аделаиды такие большие буфера? А потому что вечером, после ужина, её муж использует их в качестве резинового эспандера, оттягивает на себя и отпускает. Я хохотал со всеми вместе, живо представляя это в воображении. Думаю, мои сверстники делали то же самое. Тестостерон уже вовсю зашкаливал в наших не окрепших духом, но очень крепких в причинном месте телах.
Ещё какое-то время английский нам преподавала Раиса Абрамовна (Бабаян). Кроме этого факта и того, что она приходится тётей Анаит Бабаян, умершей в третьем классе, ничего о ней не запомнилось.
* * *
Раиса Терентьевна (Стецинская) вела географию и была нашей классной до 8-го включительно. Через несколько лет, я ещё учился в институте, она умерла, говорили, от рака груди.
Раиса Терентьевна была то ли бездетной и одинокой, то ли разведённой[57]. Она была несколько сухощавой, с большой грудью, педантичной, в очках и я бы сказал, невыразительной и несколько хмурой внешностью.
Самое главное из того, что сыграло в моей судьбе значительную роль, ибо сформировало мой характер, — самое главное было то, что Раиса Терентьевна активно назидала нам принцип принимать себя как неотрывную составную часть социума, коллектива, в частности, класса. Она часто говорила: «Если делается замечание кому-либо, то это должно касаться и всех остальных. Принимайте все замечания на себя, даже когда это не персонифицировано лично вам». Вроде бы хороший педагогический приём, но для такого психологического типа, как я, это имело деструктивное следствие. Я был сверх меры аудиалистом[58], словесное влияние на меня было стопроцентным. Я идеальный объект для пропаганды и назидания, во мне полностью отсутствовал фильтр критического восприятия, он и по сей день хиленький. Я по сей день любой дискомфорт, любое напряжение в среде пребывания, в коллективе, в семье, в социуме — воспринимаю болезненно, пытаюсь сделать всё, чтобы сгладить конфликт или взрыв возмущения.
