Я подумала: а что, если бы вместо меня сюда пришла старушка учительница, и эта полная женщина, не останавливая своей скрипящей древоядной машинки, говорила бы ей вот так же небрежно и рассеянно те слова, которые сейчас слышу я?
— Вы не можете остановиться хотя бы на минуту?
Женщина отпустила ручку и наконец-то взглянула на меня. Я стояла перед ней в наброшенном на халат плаще — выбежала из поликлиники, воспользовавшись минутной передышкой.
— Так ли уж необходимо сносить этот дом?
Мой вопрос прозвучал наивно.
— Мы тут не обсуждаем принятые решения, — с удивительным достоинством произнесла она. — Мы их тут выполняем.
Больше здесь нечего было делать. Я еще и до порога не дошла, а мясорубка уже снова скрипела.
На соседней двери тоже висела табличка: «Отдел архитектуры и благоустройства». Глубоко вздохнув, чтобы умерить дыхание, я постучала.
За единственным в кабинете письменным столом сидел мужчина — очень смуглый, с темными густыми бровями — и недовольно рассматривал какой-то чертеж. Пока я рассказывала, он не переставал вглядываться в переплетения линий. Мне казалось, что он вообще меня не слушает, и временами я замолкала, но тогда он вопросительно взглядывал на меня своими татарскими глазами. Когда я закончила, он оперся о стол смуглыми руками и поднялся.
— Надежда Хаджиева была моей учительницей, — сказал он. — Верите ли, вот уже десять лет я делаю все, что в моих возможностях, чтобы ее дома не касались никакие планы. Он остался в парке один, вы же знаете.
Он меня не обманывал, я знала.
— Но сейчас я ничего не могу сделать. Двухнедельный срок обжалования истек. Я могу порекомендовать только одно: идите к председателю горсовета. Расскажите ему все, как рассказали мне. Дом находится на территории парка, да, но ничего страшного — пусть старушка доживает свой век спокойно. Только поторопитесь: решения о сносе выполняются быстро. — Мужчина улыбнулся, пожал мне руку. — Передайте Надежде Хаджиевой большой привет от архитектора Александрова, Саши Александрова. Вы ее родственница?
Наверно, можно было ответить иначе, но я сказала:
— Да.
Наконец-то в тех окнах — «Дом 44, корпус Г, этаж 1, кв. 1» — был свет.
Открыла мне старушка. Ее легкие, плохо прокрашенные волосы просвечивали в лучах, коридорной лампочки, Я представилась. Не ответив, она пропустила меня в квартиру, провела в небольшую гостиную и бесшумно исчезла.
Старомодный полированный стол, заказанный, вероятно, очень давно и предназначавшийся для комнаты других размеров, занимал теперь все пространство. Шесть стульев с прямыми баварскими спинками были втиснуты между столом и стенами, оклеенными яркими обоями. Стулья эти доходили на старых коней, которых слишком поздно, на склоне их лет, почему-то решили дрессировать.
— Я его разбудила, — сказала старушка, входя. — Он прилег после обеда. Удивляюсь, как старый человек может так много спать! Я полежу ночью три часа — и мне достаточно.
Муж ее все не появлялся. Это было необдуманно с его стороны, старушка получила возможность многое о нем порассказать: что всегда и во всем он такой медлительный, что именно поэтому целых двадцать девять лет оставался обыкновенным инженером-геодезистом, который никогда никем не командовал — ну разве только временными, пешками всякими, что он палец о палец не ударил для покупки этой квартиры и посегодня снимал бы комнату, у него ведь душа квартиранта. Поэтому они так и не решились усыновить ребенка…
Она говорила быстро, почти без пауз — верно, уже тысячи раз повторяла свой рассказ и отлично знала, что после чего следует. Она вздохнула, вытерла пальцем невидимые пылинки с полировки стола. Суставы ее были искривлены артритом.
— Забыла сказать, почему у нас своих детей не было. Мы ездили в Велинград на минеральные воды, опять из-за него, — она кивком показала на стену. — У него ревматизм, и тамошние дожди его совсем доконали. Вы что, на мои руки смотрите? Я работала машинисткой. Двадцать шесть лет машинисткой в суде.
— Я так и думала. Ваше заявление было написано на машинке.
— У меня чудесный «Адлер»! — оживилась старушка. — Сейчас разные там «эрики-мерики» — ерунда. За двадцать шесть лет я только ленту меняла на «Адлере», ничего больше… Отец подарил мне его в год окончания торговой гимназии, — с нежностью добавила она.
Дверь скрипнула. Вошел старик — высокий, худой, со светлыми глазами, которые, наверное, никогда и ни на что не умели смотреть сердито.
— Логофетов, — представился он и сильно сжал мою ладонь горячими сухими пальцами.
Опрятный старомодный костюм болтался на его плечах, и можно было представить, какими крепкими и широкими были когда-то эти плечи.
— Извините, я немного задержался. — От улыбки его глаза словно бы стали еще светлее. Он только что побрился, в глубоких морщинах возле губ еще блестела влага. — И за то извините, — продолжал он, — что вы тут приходили впустую — мы были в Велинграде, может быть, вы уже знаете…
— Уже знает! — нервно перебила старушка.
