Мне не было нужды мерить ей давление, не было нужды спрашивать про эфортил. Сколько лекарств оказались бы ненужными, если бы окружающие знали, когда и что нам подарить: несколько слов, сказанных именно в то мгновение, когда их необходимо сказать; три гвоздики, завернутые в целлофан; обещание приехать в гости.
— Это письмо мой праплемянник написал сам, — счастливо проговорила учительница, открывая одну из закругленных дверок буфета. — Вот, почитайте, он сделал всего только шесть ошибок. Знаете, что я решила? — Она замолчала, глядя в сторону, потом взглянула на меня, словно сомневаясь, сказать ли, что она решила. — Я надумала подарить им портрет. Но дело в том, что они знают, кто эта женщина на портрете, а вот потом, после… — Она снова замолчала и очень тихо добавила: — На обороте посвящение. Мне бы не хотелось, чтобы потом, после его читали чужие люди.
— Ну и не дарите его! — Я попыталась сказать очень бодро, даже весело. — По крайней мере еще лет тридцать не дарите.
— Не утешайте меня. Одинокая, старая, с пороком сердца — должна же я вовремя подумать о кое-каких делах. Да и момент подходящий: мои приедут на машине. Они купили новую машину, праплемянник ее мне подробно описал. Хотите почитать?
В письме «праплемянника» было много орфографических ошибок, но по рассеянности — или, может, от любви — старая учительница их не замечала.
— Смотрите, десять дней назад я получила вот этот бланк, — сказала она, когда я вернула ей письмо. — Если не трудно, попробуйте мне его растолковать…
Я попыталась. В смазанной фотокопии отдел архитектуры и благоустройства приглашал владельца дома явиться в двухнедельный срок, имея при себе все документы, удостоверяющие его права на владение.
— Это я тоже поняла, — улыбнулась старая женщина. — Мне неясно другое: зачем мне вообще надо туда идти?
— Тут что-то о налогах…
— Налоги мы всегда платили в срок. — Она медленно, с достоинством покачала головой. — Еще мой отец педантично требовал, чтобы все сроки строго соблюдались. Жаль, что племянница приедет только в субботу, я попросила бы ее сходить туда.
— До обеда я работаю в поликлинике, — сказала я. — Горсовет там в двух шагах, мне ничего не стоит зайти.
Она подала мне повестку, смущенно распрямляя ее сгибы бледными старческими пальцами.
— Мне трудно подниматься по лестнице… Иначе я бы ни за что не стала беспокоить вас.
Шахынова снова не было дома, и снова мне была оставлена записка под звонком:
«Срочно еду в Софию. Пожалуйста, в следующий раз звоните мне, прежде чем прийти, чтобы не ходить напрасно, если я еще не вернулся. Тысячи извинений и пожелания отличного здоровья!
Меня уже одолевало настоящее любопытство. Хотелось наконец увидеть этого странного человека. «77 лет, хроническая астма и перенесенное кровоизлияние в мозг; двигательные способности восстановлены», — писал доктор Шойлеков в его карточке. А он то спешит на технический совет, то срочно уезжает в Софию… Что ж, по крайней мере в восстановлении двигательных способностей Д. Шахынова сомневаться не приходилось.
Он закрыл папку, снял очки, но все еще не поднимал опущенную голову, словно продолжая читать.
— Кажется, эти страницы вам не понравились? А я вот хотел прочитать их именно вам. Мне хотелось представить, как они звучат — на ваш слух, слух женщины.
— Почему же тогда вы не попытались представить себе это? — спросила я и в следующую секунду уже пожалела о своем резком тоне, но было поздно.
— Не попытался, — вздохнул бывший директор. — Я и тогда их не слышал — сидел в кабинете радиоузла. Увольнение четырех работниц имело воспитательное значение, и приказ должен был прочитать именно я. И время выбрал очень удачно — утром, за минуту до того, как включались станки, когда в цехах еще тихо, но все уже на местах.
Я представила себе тишину, пропахшую запахом машинного масла, и его голос в этой тишине — четкий, осуждающий. Представила, как работницы, только что повязавшись косынками и готовые приступить к работе, замерли, вздрагивая при каждом новом имени, не в силах отвести глаз от жестяных уст громкоговорителя.
— Все четыре пришли на работу? — спросила я.
— Да. Я умышленно никого из них не предупредил. Ведь я же вам объяснял: увольняя их, я преследовал воспитательную цель. Они в самом деле опаздывали чаще других. Сейчас вы, верно, скажете, что я поступил жестоко, что, может, они далеко жили, что у них были маленькие дети… Но в те годы мы не имели права сентиментальничать. — Он заковылял по комнате взад-вперед, лотом остановился у окна и резко обернулся ко мне. — Вы, конечно, не помните те годы. Государство обнищало, оно нуждалось в материи — в самом элементарном сатине, который сегодня вы не купили бы даже для наперника на подушку. А эти — теперь вы понимаете, что я должен был их уволить?
Он-то понимал, он был уверен, что в то давнее утро поступил так, как должен был поступить.
