В маленькой комнате почти не было мебели; у хозяина или всю жизнь не хватало времени ее купить, или он давно ее поломал. Последнее казалось более вероятным. Его большое, крепко сбитое тело привычно металось из угла в угол, словно этого человека вечно что-то подгоняло. Он что-то искал, охал, что не может найти, выбегал и снова возвращался. Наконец остановился передо мной и с галантным поклоном преподнес мне коробку шоколадных конфет. В своем синем спортивном костюме Шахынов походил на тренера, еще не вышедшего на пенсию, — тренера по классической борьбе. Я сказала ему это, и он засмеялся.
— Вы почти угадали, несколько лет назад я три месяца был председателем одного спортивного общества.
— Вероятно, на флоте? — Я вспомнила табличку на двери.
— Да нет! — отмахнулся он. — На флоте я был до этого, помощником электромеханика. Еле доплыл до Стамбула, а оттуда меня вернули уже на Восточном экспрессе. Морская болезнь меня просто извела. После этого я был лесничим, охранял саженцы — надо было хоть некоторое время пожить спокойно, прийти в себя.
Он закашлялся. Кашлял как-то по-особенному: зажмурив глаза, сжимал одной рукой лоб, а другая лихорадочно шарила в растянутых карманах спортивного костюма. Откашлявшись, Шахынов нашел наконец ингалятор и глубоко засунул его в горло с обреченной ловкостью старого астматика.
— Не удивляйтесь, — все еще красный от кашля, сказал он. — Я сменил столько профессий, что эти, которые в пенсионном отделе, сбились бы со счета и в конце концов оставили бы меня без пенсии. А хотите знать, какая у меня была самая интересная профессия? Одно лето я собирал черепах! — восторженно объявил Шахынов и поднял палец. — У меня был заказ на восемьсот штук, ни больше ни меньше. Мы с напарником выходили рано утром, ползали по мокрым от росы кустам и сами тотчас становились мокрыми. О-о, если изучать жизнь черепах, можно почерпнуть из нее много мудрости. Но человек ленив… Вечером мы ссыпали их в ров — видно, раньше это была яма, где гасили известь. Мы набрали их почти три сотни, но однажды ночью пошел сильный дождь, и потонули наши черепахи. Наутро приходим — а над водой виднеются только панцири. Как мисочки! — все так же восторженно сказал он. — А хотите, я расскажу вам про кроликов? Тоже очень занятная история.
Я незаметно взглянула на часы. У меня еще было время.
— Я решил жениться, только сначала хотелось разбогатеть, — начал Шахынов, пригладив пальцами свои седые, совсем белые кудри. — Разбогатеть надо было сразу, немедленно. Мне посоветовали разводить кроликов, ангорских кроликов, их шерсть ценилась дорого. Впрочем, меня и без того всегда тянет на эксперименты.
Я уже не вслушивалась в его слова. Ведь для него было достаточно того, что он говорит, а кто-то его слушает. И вообще никто из них не требовал от меня лекарств — ни Логофетовы, ни шляпница, ни бывший директор, ни бывший банковский кассир. Они хотели только рассказывать мне свою жизнь. Медленно, с подробностями. Словно им необходимо было, выхватив из прошлого все самое важное, пережить его еще раз, запечатлеть в памяти другого человека — более молодого, того, кто будет жить дольше них.
— Знаете, как все закончилось? — Шахынов всплеснул руками. — Кролики разбежались! Какой кролик будет терпеть, чтобы его каждый вечер стригли? Они узнавали меня, как только я входил с машинкой, и прятались. А потом разбежались.
— Но вы все-таки женились? — спросила я.
— Нет! — Шахынов отмахнулся, как фехтовальщик, отражающий опасный удар. — Обручался три раза, но до главной глупости дело не доходило. Я люблю женщин, пока они мне незнакомы. — В глазах его появилось то сладостно-печальное выражение, с которым старая учительница французского рассказывала нам о Париже. — Сколько лет вы мне дадите? — вдруг спросил он.
— Самое большее шестьдесят два, — с чистой совестью солгала я. Подобная ложь доставляет людям радость, я это знаю.
— Вот видите! — торжествовал Шахынов, выгнув грудь колесом под синим спортивным свитером. — А мне ровно семьдесят семь. Верьте моему опыту: человек стареет не от возраста, а от цепей, которые сам себе надевает на шею!
Он состарился и без них…
— Старость страшнее рака, — сказал мне вскоре мастер спичечных за́мков. — В конце концов, рак может тебя обойти, но старость — никогда.
Как всегда после обеда, она читала, и занавеска не была опущена до конца. Постучав ладонью по стеклу, иначе бы шляпница не услышала, я продолжала смотреть в окно. Она испуганно вскочила, засуетилась и быстро сунула книгу под подушку на диванчике. Эта ее скрытность меня уже раздражала. Пожилой человек мог бы прятать вот так лишь сберкнижку или — прошу прощения — какой-нибудь порнографический журнал.
