Мне так резанули слух слова «мой супруг», что я забыл и Прагу, и то, что они с Колевым учились вместе. Я растерялся — меня смутил тон, каким были произнесены эти слова, — но дама в кресле оставалась невозмутимой. «Мой супруг!» Слова эти были как прозрачная родниковая вода, как жемчуг, как откровение, надежда, опора, единственная опора. «Мой супруг» — эти слова заставили меня припомнить и ее любовников. По крайней мере тех, о которых она рассказала сама, заехав как-то после обеда ко мне.
Следовало бы подойти к Матею, сидевшему в другом углу гостиной. Но это было самым трудным. Я не знал, что сказать ему, как держать себя с ним; я никогда не задаю себе вопроса: почему я должен вести себя так или иначе? Аналогичное чувство я испытываю в такси. Расплачиваюсь я с удовольствием, на чаевые не скуплюсь, а расслабиться в машине не могу; как сяду, так и сижу, не меняя позы; не могу думать о чем-то своем; поэтому я или подделываюсь под настроение шофера, или слежу за счетчиком, наблюдаю, как он отщелкивает стотинки, и мечтаю — скорее бы приехать. То же неудобство я испытываю и в разговоре с некоторыми людьми. Сам не знаю почему с Матеем, в частности. Может быть, потому, что Матей — мой начальник, а точнее, начальник, с которым мы когда-то гоняли мяч. Возможно, я понапрасну все усложняю и со временем пойму, что сам себе создаю излишние трудности; и если я с грустью констатирую, что число моих друзей уменьшается, то одна из причин тому — пустые страхи, растущие с годами. Именно неоправданные страхи и опасения больше всего отравляли мне жизнь; некоторые кажутся на первый взгляд смешными, как, например, боязнь, что у меня выпадут волосы: ее я испытал в лучшие годы своей юности. Страх облысеть оказался напрасным. Как и прочие мои тревоги. Речь идет не о бедах, больших и малых, они сваливались на меня тогда, когда я их совсем не ждал…
Я опять погрузился в размышления; неудивительно, что меня так редко зовут в гости. Если мне было необходимо побыть наедине со своими мыслями, для этого достаточно было и собственной квартиры, ванной комнаты например. Я заметил, как Колев, поднимая рюмку, сделал мне знак, чтобы я пересел. Он прав: стоит мне сесть в кресло, и я погружаюсь в раздумья. Через секунду я был рядом с Матеем.
— Что у тебя нового? — спросил я в очередной раз.
Он улыбнулся.
— Ты хорошо танцуешь, — сказал он и посмотрел на меня в упор. В его взгляде не было отчужденности. Спокойный, открытый взгляд. И на меня повеяло спокойствием и уверенностью; уверенностью, потому что на этого человека можно было положиться.
— Не мешало бы увидеться.
— Ты мне уже предлагаешь во второй раз, — рассмеялся Матей.
— Это проявление доброжелательности, поскольку более теплые слова мне сейчас не приходят в голову.
И опять мое предложение осталось предложением. Запланированная заранее встреча, во время которой я мог бы намекнуть ему на подстерегающие его трудности, так и не состоялась. На это у меня были веские причины. Что я мог сказать ему, к примеру, о Колеве, если они жили и учились вместе в Праге, — он-то знает его лучше меня. Или по крайней мере — должен знать. Что касается остальных, одни смахивали на Колева, другие походили на меня: нейтральные, иногда сочувствующие, но всегда — сторонние наблюдатели.
То, что я обитаю в цокольном этаже и он мне по сердцу, то, что я выгнал свою медсестру и у меня есть собственные мысли, наедине с которыми быстрее проходит время, как и то, что я не принимаю участия в общем кофепитии и вообще не вхожу в чужие кабинеты, — это мое личное дело, которое наряду с большими преимуществами имеет один-единственный недостаток: я всегда узнаю последним, что случается в нашей поликлинике.
Так, например, спустя почти месяц после назначения Матея главврачом мне стало известно, что он — ужасная личность.
— О ужас! — восклицали одни и прикрывали рот рукой.
Другие, более искушенные, развалясь на стульях, повторяли цитату, которую толком-то не знали:
— Сидели при Александре Первом, сидели при Александре Втором, будем сидеть и при этом…
Думаю, что речь шла о тюрьме, но они представляли себе это «сидение» как отдых на пляже.
Новый главврач — самое ужасное, с чем мы до сих пор сталкивались. Дерганый какой-то. Это первое. Постоянно в напряжении, несговорчив, угрюм, педант и скандалист. Это во-вторых. В больничном коридоре избил своего коллегу. И оба были в белых халатах. Врачи называется! Им помощь оказывать, а они рукоприкладством занимаются! В Поморье это произошло. Поэтому так долго и не разрешали ему вернуться в Софию. В-третьих, он не умеет работать с людьми. Зажимает их. Холодом от него веет. Прямо-таки крепостные стены вокруг себя воздвигает… И, наконец, последнее, самое главное: он отрывается от коллектива.
Я был в недоумении. Стал расспрашивать.
— Да брось ты… — отмахивались от меня.
Я зашел к стоматологам. Они, как и я, предпочитают оставаться в стороне. Беда нашей поликлиники, видно, в том, что приличные люди держатся особняком, командуют же… А Пенева, стоматолог, задумчиво произнесла:
