На вершине холма уже светился дубовый, пока еще пощаженный топором лес. Сверху доносились чьи-то молодые голоса. Не ветер ли это, разбудивший в нем мысли о других мирах, вросшие в него, словно корни дуба, с начала веков? Потом он убедился, что голоса настоящие. Молодежный лагерь? Желязко обрадовался — так хотелось быть с людьми, приютиться хоть ненадолго там, где никто его не знает и не станет выпытывать, что он тут ищет, зачем пришел. Нельзя сказать, что он шел неведомо куда, но и верное направление — разве оно было ему известно? Обманщик он или обманутый? Потерянное, оставленное позади мучило его. Но что́ оно было такое, это потерянное, разве у него было лицо, имя? Он ведь не торговец, не акционер, чьи надежды зависят от игры рыночных цен. Жизнь его была обеспечена, имя тоже — была семья. Он мог рассчитывать на людей, на друзей, товарищей. Но раз так, то все остальное: его тревоги, мучения, страх — все это выдумки. Загадкой оставался лишь человек, он сам, раздираемый мыслями, с беспокойно колотящимся сердцем; поднимаясь, он вдруг оказывался в самом низу, умудренный годами, — все чаще чувствовал себя ребенком с широко открытыми, пытливыми глазами.
С ближнего дерева на голову обрушилась барабанная дробь дятла. Он поискал глазами птицу, очищающую от паразитов тело дуба. На стволе меж ветвей виднелись глубокие дыры; да, теперь уж никакому дятлу не спасти дерево — возраст. Через какое-то время дыры эти превратятся в глубокие дупла, где лесные птицы найдут себе теплое убежище на зиму, но разве это может утешить.
Он спускался прямо к мельнице. Летели во все стороны брызги, вращалось колесо, стайка птиц шумела в ветвях растущего над ним векового дерева. Под навесом над большим столом склонилось несколько человек в военной форме. Уж не ошибся ли он? Что им здесь надо, военным, в этой глуши? Нет, никакой ошибки, эти люди действительно обсуждали что-то и спорили над разостланной картой. Желязко направился было к ним, но тут из-за дерева возник совсем еще юный паренек с автоматом.
— Запрещено.
— Что запрещено? — ошеломленно спросил он.
— Проход запрещен.
— Как так запрещен? Почему?
— Вернитесь.
— Дай мне пройти, паренек.
— Вот именно, уйдите по-хорошему. — Где тут у тебя начальство?
— Все. Разговор окончен! — Паренек автоматом преградил ему путь.
Желязко не знал, что делать — стукнуть хорошенько нахала или отобрать автомат и отвести к тем военным за деревянным столом. Но пожалел: паренек удивительно напоминал того, на поляне, с хриплым голоском. Хотел было опять обратиться к нему, но парень словно окаменел, глаза у него так и сверкали. Ничего похожего на нежность, от которой он таял рядом со своей полунемочкой. Нет, это другой. Глаза у парня сверкали холодным металлическим блеском — ясно было, что договориться с ним не удастся.
— Ну и что? Поднять руки?
Паренек не ответил. Только вскинул вверх дуло автомата.
— Вот, — Желязко поднял руки. — Веди меня.
Но пареньку это тоже не понравилось; он уловил в тоне Желязко злорадную иронию, стиснул зубы, глаза его заблестели еще более жестоко. Желязко протянул руку, отвел ствол автомата — в его лесу, на его дороге перед ним выпендривается какой-то мальчишка…
— Буду стрелять!
Автомат застрекотал.
Желязко рванулся, бледный от унижения. Откуда-то послышались шаги, крики, собачий лай — прямо на него мчался огромный пес.
— Не стреляй! — раздался громкий возглас, заставивший его застыть рядом с вооруженным мальчишкой.
Прибежал рыжий перепуганный сержант, взглядом обыскал Желязко с ног до головы. Уже со всех сторон сбегались потные парни и девушки с автоматами, трещали под ногами сухие ветки.
— Кто такой? — спросил сержант.
— Меня зовут Желязко. А вас?
— Здесь военный пост. Вы что, не видите?
— Здесь лес, сержант. — Остальные молчали. — Тут что, лагерь?
— Очень уж мы с тобой любезны. Ну-ка, шагай вперед.
— Иди ты к черту. Драться мне с вами, что ли?
— Прекратить разговоры!
— Еще чего!
— Стоил, беги доложи майору, задержан неизвестный.
Парнишка бросился бежать через заросли папоротника и, не заметив валяющегося на дороге, пропитанного влагой дерева, споткнулся и с громким воплем повалился в жесткую траву. Тревожный залп во второй раз отдался в потревоженных горах.
— Стоил!
Сержант бросился к парнишке, за ним — ребята с болтающимися на шеях автоматами, за ними — Желязко. Подняли парнишку, поставили на ноги. Расцарапанная левая щека была вся в крови. Увидев рядом с собой рыжего сержанта, он вытянулся, козырнул и снова, не разбирая дороги, кинулся бежать к мельнице, где заседал военный совет. Желязко догадался, что попал на какие-то военные учения старшеклассников, и уже жалел, что не обошел их стороной. Но было поздно. Не оставалось ничего другого, как понурив голову шагать впереди рыжего сержанта и помалкивать.
