В тени деревьев прятались юнцы с автоматами на шеях. Каждую минуту из зарослей мог выскочить и тот серый пес с волчьей мордой, а у него не было даже ножа. А что за горец без ножа? Желязко всегда выходил в лес с двумя ножами, один — во внутреннем кармане, другой — на поясе, слева. Если приходилось, пускал в дело, и, чем больше сопротивлялся противник, тем яростнее он становился: кровь только пуще разъяряла его — словно на войне… «Врешь ты все — накручиваешь себя для храбрости, — перебивал второй, внутренний его голос. — Никого ты не убивал. Сколько уж лет курицу не можешь зарезать!» Время сделало свое неповторимое чудо: дикую его жажду быть всегда впереди заменило тихим топтаньем на месте. Нет, это тоже не так. Неужели все изменилось, спрашивал он себя. Или это приходит старость? И он просто вытекает из своего тела, кожи, костей? Желязко прислушивался ко всему, что говорилось вокруг, но больше обращал внимание на те неистовые голоса, которые расшатывали его душу, рвались наружу и готовы были взорвать его тело, как вода бочку в морозную ночь. Он сдерживался изо всех сил. И вдруг на одном совещании по поставкам сорвался. Наорал на представителей кооперативного предприятия, обругал директора, пригрозил ему судом за то, что случается чуть ли не каждый день. А потом и сам удивлялся — кричать-то уж было вовсе ни к чему. И на ужин не пошел. Больше того, запретил своим подчиненным устраивать подобные угощения, пока все не будет в полном порядке. А попробуй найди такое предприятие, особенно крупное, в котором дело идет как по маслу? Все и решили, что распоряжение это временное. Но Желязко издал специальный приказ, запрещающий всяческие угощения за государственный счет. К черту, к черту всех, злился он: обижаются, что лишились премии, что не на всех хватает жилья, а о своих обязанностях забывают. И так все время распекал, налагал взыскания. Пока люди не решили положить этому конец: сначала обманули его с премиями, вздув показатели до указанных в трудовом договоре. Больше того, добившись большой экономии энергии, пустили ее на ветер, чтобы отчитаться в запланированном расходе. Просто-напросто пустили энергию на ветер. Но и Желязко не остался в долгу. Задним числом понизил в должности своего заместителя и других фальсификаторов, которые якобы стремились «сохранить коллектив». Имел он на это право? Сместил троих, а пострадавшим оказался сам. К концу года положение настолько усложнилось, что, если б не перевели его на другое место, не миновать бы ему инфаркта, как это случилось с двоюродным братом. Желязко так и не понял, почему его перевели именно тогда, когда он, выбиваясь из сил, стремился вывести предприятие из хаоса. Ведь все одобряли введенный им железный порядок. Откуда только не приезжали перенимать опыт образцового социалистического предприятия. Желязко не скупился, рассказывал, ничего не тая. Всего лишь за несколько дней до перевода принял делегацию из Хабаровска. Его хвалили, фамилия его всегда упоминалась, когда упоминалось название предприятия. И вдруг — такой пинок. Может, он просто постарел, не понимает новой системы управления, новой технологии?
Обиду он принял стойко. Все равно надо было работать. Не в первый раз его сбрасывали с верхов. Случалось, что и поднимали столь же внезапно. Но хорошим пловцом Желязко так и не стал. Он ненавидел ныряльщиков, готовых переплыть девять морей, лишь бы добраться до тихой пристани. Иммунитета ко всякого рода ударам он тоже не приобрел. Больно бывало очень. И все равно — зализывал рану и снова честно нес свою ношу. Не стал он роптать и на новом месте, хотя до этого никогда не работал в транспорте. Огромные грузовики фырчали во дворе, ругались шоферы — вскоре ругань уже относилась к нему. Стиснув зубы, он с железной настойчивостью защищал свои распоряжения. Ни один начальник здесь не задерживался надолго, а он продержался целых три года, вполне оправдав прозвище Железный Желязко. Он бы и дольше продержался — машину водил не хуже скандалистов, матерившихся под самыми его окнами. Стрелой носился по объектам, в любое время мог появиться где угодно. Самые прожженные шоферюги боялись при нем пускаться в рискованные операции и в случае чего предпочитали признавать свою вину до вмешательства следственных органов. Желязко не ел, не спал, научился, как они, драть глотку, но в конце концов полюбил этих веселых самоубийц, как называли себя сами шоферы.
