Вскоре они узнали, что он вдовец и похоронил детей. А он вскоре узнал, что миссис Томелти – известный в Ирландии специалист по чайным розам и тема эта неисчерпаема. Том по невежеству полагал, что чайная роза всего одна, точнее, и вовсе об этом не думал. Он и сам написал когда-то небольшую работу о полевых цветах – как они связаны с трупами и местами их обнаружения, что можно найти на одежде или в волосах, – но умолчал об этом. Миссис Томелти показала ему свою книгу, изданную Дублинским Королевским обществом, с тиснеными золотыми буквами на обложке: “Чайные розы. Маргарет Томелти”. Книга смахивала на семейную Библию – толстая, в кожаном переплете. Мистер Томелти в разговоре почти не участвовал, как будто дал слово никогда не перебивать жену и не говорить с ней в один голос – то ли из страха, то ли из любви, Том не мог точно сказать почему. У любви и страха одни истоки, если выражаться высоким слогом. Он восхищался четой Томелти. Темное набивное платье хозяйки было из нейлона, а когда она скрещивала ноги, ее наэлектризованные чулки метали крохотные молнии. Лишь сейчас, под конец дня – благодатного, тихого весеннего дня, – Том заметил, что мистер Томелти при галстуке-бабочке цвета крыжовника. Не узнать было старика в обносках, который несколько месяцев назад просил у него сахару. До чего же все-таки удивительны и непостижимы люди, но вместе с тем до чего узнаваемы! Ему казалось, он давно знает эту пару, а это лишний раз доказывает, что все люди до известной степени схожи. Словно со всеми он уже знаком. Как будто типов людей на свете не больше десятка. Работа в полиции располагала к такого рода мыслям. И все же если бы у него под пыткой вытянули правду, он признал бы и неповторимость каждого человека. Всякого с ходу узнаешь, но до конца, наверное, не узнаешь никогда.
В углу комнаты стоял единорог с рогом то ли из серебра, то ли из белого золота; подняв изящное правое копытце, он доверчиво смотрел кроткими глазами. Ни мистер Томелти, ни его супруга его будто не замечали. Единорог просто был, несомненный, осязаемый.
Он не то чтобы совсем не спал – то и дело задремывал, но тут же резко просыпался, и отдохнуть не удалось. Завтра он поедет к Флемингу. Или послезавтра, когда надраит квартиру до блеска. На завтрак он приготовил сосиски с пюре, свое любимое блюдо, и теперь живот чуть раздуло, как у беременной на раннем сроке. Пижама у него старая, но все пижамы, даже новые, выглядят старыми с самого начала. А живот, еще более старый, усеян бородавками и темными кругляшами, похожими на монетки – добрый доктор из Динсгрейнджа, неутомимый доктор Браунли, заверил, что они доброкачественные. И все равно зрелище не из приятных. Впрочем, кто их видит? Никто. Бремя старости несешь в одиночку, но при этом кажется, что стареет за тебя кто-то другой, потому что зачастую не узнаешь себя в зеркале. Чьи это костлявые ноги? Почему голова слегка набок? Зачем жестокие боги так разукрасили ему лицо пигментными пятнами, будто какой-то малыш баловался с коричневым фломастером? Возле его старой кровати, на ночном столике, который так любила когда-то Джун – “ну и пусть никто его не видит, кроме нас”, сказала она в тот памятный день, когда они въехали в новый дом и постелили ковры, – лежала книга, которую он не читал, просто-напросто не мог за нее взяться, хоть и приметил ее в одной из коробок. История Ирландии, довольно свежее издание, но не было у него сил читать, не было внутреннего зова.
Да и кто он вообще такой? Неужто Кеттл – и вправду его фамилия? Да и есть ли такая фамилия на свете? Кеттл… почти что котел… горшок на кухне. Джозеф здорово разбирался в индейской керамике, хоть в Нью-Мексико ее было не достать. Тома всегда интересовали такие вещи – скажем так, бесполезные знания. Сколько ни рассказывай ему о бесполезном, он не мог наслушаться. В девяносто первом, дожидаясь получения грин-карты, Джозеф искал литературу об индейских племенах, потому что никакой работы, кроме временной должности врача в индейском поселке близ Альбукерке, ему не предложили. Он так рвался уехать, расстаться с Ирландией, так рад был, после всего, что случилось, и хоть радость его жестоко ранила Тома, была ему как нож в сердце, Том все понимал. Приключения, новая жизнь. Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю. “Осторожно, там гремучие змеи”, – предупредил Том, прощаясь с сыном в дублинском аэропорту. “Да, папа”, – ответил Джозеф. Улыбки, смех. И слезы, слезы на глазах.