– Соседкин хахаль. Живет у нее, когда бывает на местных элеваторах.
Платила Полина за минусом засора (думала: мордовка обманула казаха), а мука получилась темная и пахла сорной травой.
У самой Полины – не хахаль, а мужчина. Игорь – низкоскулый татарин. Не из волжских тюркских племен: по виду – натуральный потомок Батыя. Как только Полина отличает хахалей от мужчин, особенно когда глаза у них прорезаны почти одинаково? Жена (сгорбленная тень от нее осталась) приходила, кричала на весь Полинин подъезд по-татарски. Полине этих скверных слов не понять, только терпеть она долго не будет: давно бы уже усмирили скандалистку нужные люди, если бы не двое детей Игоря от крикливой татарки.
Уши у Полины маленькие. Красные всю последнюю неделю.
– Татарка проклинает, – вынимает она серьги из отекших мочек.
– Или зэки, – я всего лишь предполагаю: последнюю партию макарон из темной горькой муки увезли в Потьминские лагеря.
– Тусклое твое обручальное кольцо, – говорит Борис, завязывая пакеты с пшеницей.
– Это зерновая пыль: зерно набирала руками.
– Слишком тяжелое для такого тонкого пальца. Скажи своему мужчине: в степи дроф такими кольцуют.
– Нужно успеть к семи, – объясняю казаху.
Словно семь – какая-то граница: хотя в семь уже темно и тоскливы мартовские фонари в окнах моей квартиры.
– Двадцать минут, – уверяет Борис. – Довезу тебя быстро.
Сорок километров от хлебной базы до города. Два пакета с запотевшей пшеницей на моих коленях – зерно на анализ, поволжский схороненный в частных бункерах хлеб. Обнимаю пакеты крепко: белые огни несутся навстречу, в темноте у них огромная скорость.
Пахнет Бориска чистотой и тонким одеколоном. Вывел казах степные запахи: ковыля и кумыса, потного скакуна и пыли из-под его копыт.
В ауле детей не мыли до года: берегли от нечистой силы. Кожа у пятимесячного Боранбая ороговела – сплошная короста, почти в чешую превратилась. Грудь младенец не брал, беспокоился, плакал. Свои сказали: умрет, как и два старших ребенка умерли в этой юрте, другую жену надо хозяину – такую, чтобы рожала здоровых. А русские, которые выводили у местного населения солитера (живыми лентами кишела специально вырытая за аулом яма), пришли и вымыли Боранбая. Сначала верхнюю часть тела – ровно по пояс, и освободившаяся от коросты кожица была красной и тонкой, как после зажившей раны. Младенец поел и уснул на целые сутки. Мать прибежала к русским врачам в слезах: уморили ребенка!
Гроза солитеров, а тут испугался – кто их разберет, этих казахов? Успел карагандинского прокурора представить, пока добежал до люльки.
– Спит Боранбай, – зыркнул русский на собравшихся у юрты соседей, закурил. – Дня через два и ножки отмоем.
– И что? Ты жил в настоящей юрте?
– Жил. Потом, когда был школьником, русские построили в совхозе двухэтажки. У нас была большая квартира с паркетом и балконом. Соседи паркет сломали, постелили вместо него войлок. Мой отец не стал ничего ломать: не представляешь, сколько в войлоке блох…
Перекупщик. Кочевник. Предвидит, предчувствует. Такому фронт урожая – как птице прогноз циклонов. Много нулей в вексельных бланках – свернутых вчетверо в нагрудном кармане, переложенных договорами, счетами, сертификатами в толстой кожаной папке, брошенных веером на заднем сиденье – подлинно шелестящих, пахнущих типографией и Сбербанком.
Где при таких цифрах личная охрана с автоматами?
– Щедрость – лучшая охрана, – говорит казах.
Скользящая высота у его голоса: от звуков густых и протяжных (такие в степи длятся многие километры) до напряженных высоких, едва уловимых строением моего славянского уха – их я чувствую кожей (мурашками покрывается тело).
Все верно: детством поделился – стал ближе. Как лукавить в ответ на такую искренность?
– Сегодня ты успела, зеленоглазая.
Голубоваты габаритные огни на Борискином автомобиле, увязли лучами светодиодов в рыхлом снегу моего двора.
Пять минут до семи.
– Спасибо, Борис.
Бледны просыпающиеся фонари.
– Вот бы Катюхе такого жениха, – говорит Полина.
Катя смеется: не нравится ей Борис. И Audi, слепящая мартовским солнцем в хроме и полированном кузове, не аргумент, когда так не похож пузатый казах на принца.
Я и Катюха – одного роста, почти одного размера. Даже мои сапоги Катюхе тютелька в тютельку – узким высоким голенищем вокруг тонкой голени. Разница – семь лет и толпы поклонников. Года – мои, поклонники – Катины.
Она садится на мое место, когда я в отъезде, открывает мои файлы. Считывает, понимает так, словно сама их писала.
– Умница, – говорю я, когда вижу ее продолжение: мысль в мысль.
Светлая голова у Катюхи, жесткие льняные пряди.
Иногда сама удивляюсь: за что я ее люблю? Такую красавицу и умницу, юную натуральную blonde?
– Ведет себя легкомысленно, – замечает Полина, – вечно возле нее крутится то шоферня какая, то мельники. Шелупень…
Катюха звонит мне почти в полночь:
– Не разбудила? Представляешь, в твоем кабинете течет вода. С потолка!
– Забери все документы к себе. И звони легионерам – пусть перетащат к тебе компьютер.
По голосам в трубке понимаю, что помощники уже на месте.
