– А что ты ночью делала в моем кабинете? Как ты вообще доберешься теперь домой?
Катюха – девушка старательная, с потерянной копейкой будет полдня возиться (так же, как выбирать сапоги – плотно, до миллиметра, облегающие тонкую голень), и можно поверить, когда она отвечает, что много работы. Устала, зашла в мой кабинет сварить себе кофе, скоро вызовет такси – лопочет вполне правдоподобно.
– Кто-то из наших, – говорит утром Полина. – Уборщица сказала, что в туалете было наблевано. Значит, пили прямо в офисе: кто-то с цехов к ней приходит или из гаража.
– Мало ли… Меня, например, рвет от мигрени… Пустые бутылки, использованные презервативы? Что-то такое уборщица находила?
– От мигрени ее рвет… Какая ты все-таки глупая!..
У Полины на столе иконка Богородицы «О прибавлении ума»: религиозная кладовщица, святая простота, делает директрисе подарки.
– Легионеры, – осеняет меня.
Мартовские ночные тени с автоматами.
– Скажи Полине, что я заехала в банк или еще куда-нибудь… – стонет Катюха по-телефону. – Башка трещит, не поверишь: держу глаза. Реально, руками держу глаза.
Мигрень – побочный эффект нашего с Катей астенического телосложения. Для приступа мне достаточно резкого запаха, недосыпа, ощутимого волнения или даже обычного чувства голода. От алкоголя голова болит особенно, вот только на глазные яблоки я никогда не давила: не знала, что от этого бывает легче.
– Зеленоглазая, у меня есть подружка, – гудит казахская песня в моей трубке. Сквозняки потянули тюльпановой степью.
Казах, я за тебя рада.
Бориска звонит мне каждое утро. Сливает информацию с элеваторов.
– В Саратовской области двадцать тысяч тонн. Пять рублей. Плюс двадцать копеек мне, двадцать – тебе. Возьмешь?
– Куда нам такую партию? Продай вагонов семь.
– Нет, зеленоглазая. Не я этот вопрос решаю.
– Не я этот вопрос решаю, – крутит Полина на палец наращенные волосы. – Учредители сказали: продавай макаронную линию.
– А макаронщиц сокращать?
– Увольнять. По собственному желанию.
Последнего учредители, конечно, не говорили: не будут они считать в своем Нижнем гроши макаронщиц. А Полина хочет ребенка и считает только дни менструального цикла.
– А мельница?
– Зерно найдем – будет работать.
– Зеленоглазая, подружке моей всего восемнадцать. День ей не звонил – пришла вечером на стоянку, караулила меня до утра возле машины. В Пензенской области зерно, можно маленькими партиями. Шесть с половиной. Плюс двадцать копеек мне, двадцать тебе. Уговори Полину?
– Видела? Куда-то же везут столько зерна!
Полина остановила автомобиль прямо на мосту, включила аварийку. Справа под мост вползал грузовой состав.
Двадцать восемь вагонов-хопперов.
Вслух посчитала Полина.
Прикрываю глаза: мартовское солнце выжигает узоры на моей сетчатке. Нужны темные очки в пол-лица, чтобы смотреть поверх крупитчатого весеннего снега.
В голове крутится: «А это чей элеватор?» – «Казаха Бориски». «А эти красные двадцать восемь хопперов?» – «Казаха Бориски».
– Борис пригласил нас в ресторан. Меня и тебя, – тест на беременность у Полины положительный, настрой – на новые свершения. Задорно вскинуты ее вытатуированные брови. – Когда-нибудь была в «Адмирале»? Заказал нам столик.
– Нет, не хочу. Во-первых, с чего бы? Слишком мелкая мы для Бориса рыба. А еще, его караулят подружки. Только их страшной мести мне не хватало.
– Откуда знаешь про подружек? – по блуждающему Полининому взгляду догадываюсь, что знаю мало. – Соседка его застукала с проституткой в своей постели.
– Выгнала?
– Нет. Он ей телевизор купил за полтинник и проституток обещал не водить.
Полининой соседке пятьдесят, выглядит значительно моложе: а одни SPA-салоны ходит с Полиной. Нет у тебя денег на SPA-салоны и собственную постель – звать тебя проституткой.
– Зеленоглазая, сколько денег хочешь? – Что в голове у казаха, когда он говорит о деньгах? – Пойдешь к Бориске работать?
Машина у Бориски большая, черная с хромом, номера 33-го региона. И не сказать, что она его стройнит, но за рулем казах похож на батыра. Даже в кислотно-оранжевой куртке. Девочка на соседнем сиденье, полная и некрасивая, протягивает мне пакет с зерном на анализ.
– Зеленоглазая, она меня ревнует к тебе. С Казани зерно, по цене позже обсудим.
– Почему ко мне? – стараюсь смотреть на девочку дружелюбно.
– Ты будешь моей зерновой Корлеоне.
Взгляд у девочки злобной овечки: прирежет она тебя, казах, когда-нибудь ночью.
Так и есть – протравлено зерно из Казани.
– Потому и дешевое, – втолковывает казах. – Не возьмешь ты, возьмут на хлебозаводе.
– Они-то могут взять, перемешают в общем объеме – протравленное, проросшее и годное из государственных запасов, а мы – мельница маленькая, для нас плохое зерно – сгубленный помол, партия негодной муки.
Полина не вышла на работу. У нее случаются затяжные депрессии. Каждый месяц…
– Вылетело все, – говорит она четко и вешает трубку.
Снова будем считать дни менструального цикла. И пени по кредиту тоже.
Я его приметила – долговязого, бритого в ноль легионера: Катюха задерживается в его смены.
