Двадцать минут я колесила по вольеру, готовая разрыдаться, думая, как объяснить Томасу исчезновение нашей дочери, и вдруг из рации сквозь помехи послышался голос Гидеона:
– Все в порядке, я нашел ее. Возвращайся домой.
Я пришла в коттедж и увидела свою дочь. Она сидела на коленях у Невви и лизала фруктовый лед – ладошки липкие, губы темные от вишневого сока.
– Мама, – сказала она, показывая мне угощение, – а я кушаю мороженое.
Но я не смотрела на ее довольную мордашку. Мое внимание полностью поглотила Невви, которая, казалось, совершенно не замечала, что меня трясет от ярости.
– Кое-кто проснулся и заплакал, – сказала она, – потому что искал мамочку.
Невви и не думала оправдываться. Она просто объясняла, что произошло, давая понять: если меня что-то не устраивает, винить нужно только себя, потому как это я оставила дочку одну.
И вдруг я поняла, что не стану поднимать крик, устраивать разборки, упрекать Невви за то, что она забрала ребенка, не спросив у меня разрешения.
Дженне была нужна мать, а меня в этот момент не оказалось рядом. Невви был нужен ребенок, чтобы продолжать заботиться о ком-то.
В тот момент мне показалось, так задумано на Небесах.
Самое странное поведение у слонов я наблюдала в Тули-Блок в период продолжительной засухи, на берегу высохшей реки, в таком месте, куда проходило много других животных. Предыдущей ночью поблизости были замечены львы. Утром на обрыве сидел леопард. Но хищники ушли, а слониха по имени Мареа родила детеныша.
Все происходило как обычно: стадо защищало ее, пока она рожала, окружив плотным кольцом; при появлении на свет слоненка родня затрубила в экстазе, и Мареа подняла малыша на ноги, прислонив к себе. Она обсыпала его пылью и представила соплеменникам; каждый член семьи потрогал детеныша, признавая его своим.
И вдруг одна слониха, которую звали Тхато, двинулась вверх по сухому руслу реки к ликующим слонам. Она была знакомой этого стада, но в число родни не входила. Я понятия не имею, почему она жила одна вдали от своей семьи. Подойдя к новорожденному слоненку, Тхато обвила его хоботом за шею и начала поднимать.
Мы часто наблюдали, как мать пытается поднять новорожденного, чтобы заставить его двигаться, подсовывая хобот ему под живот или между ног. Но хватать слоненка за шею – это совершенно ненормально. Никакая мать намеренно не станет так делать. Малыш выскальзывал из захвата, а Тхато шла. И чем сильнее он скользил, тем выше она старалась его поднять, чтобы не выпустить. Наконец слоненок упал, сильно ударившись об землю.
Это стало сигналом, который побудил стадо к действиям. Послышалось урчание, раздались трубные звуки, поднялся хаос. Члены семьи трогали малыша – проверяли, все ли с ним в порядке, не пострадал ли он. Мареа придвинула его к себе и засунула между ног.
Очень многое в этой ситуации осталось для меня непонятным.
Я видела, как слоны поддерживают детенышей, чтобы те не утонули, когда находятся в воде. Видела, как матери поднимают лежащих слонят, когда хотят, чтобы те встали на ноги. Но ни разу не становилась я свидетельницей того, чтобы слониха пыталась тащить слоненка, как львица львенка.
Не знаю, почему Тхато решила, что ей удастся похитить чужого детеныша. Не имею представления, было ли у нее вообще такое намерение или она почуяла близость льва и хотела оградить малыша от опасности.
Не понимаю я и того, почему стадо никак не отреагировало, когда Тхато пыталась унести слоненка. Она была старше Мареа, это верно, но не являлась членом их семьи.
Мы назвали малыша Молатлхеги. На языке тсвана это означает «потерянный».
В ту ночь, когда я чуть не потеряла Дженну, мне приснился кошмар. Я сидела недалеко от того места, где Тхато пыталась украсть Молатлхеги. Слоны переходили на возвышенное место, а по высохшему руслу вдруг потекла вода. Река бурлила, становилась глубже, и бег ее ускорялся. Наконец волна плеснула мне на ноги. На другом берегу я заметила Грейс Картрайт. Она вошла в воду в одежде, наклонилась, достала со дна гладкий камень и положила его себе за пазуху. Потом взяла еще один, второй, третий. Она набивала карманы брюк, куртки – и вот уже едва могла разогнуться под тяжестью груза.
После этого она начала заходить глубже в речной поток.
Я понимала, что вот-вот может случиться непоправимое. Пыталась окликнуть Грейс, но не могла выдавить из себя ни звука. А когда открыла рот, из него посыпались камни.
И вдруг я сама оказалась в реке, что-то неотвратимо тянуло меня ко дну. Коса расплелась, я отчаянно барахталась, хватая ртом воздух, но с каждым вздохом проглатывала камень – агат, колкий кальцит, базальт, сланец, обсидиан… Глядя вверх, я видела акварельное солнце и тонула.
Я в панике проснулась. Гидеон прикрывал мне рот рукой. Отпихнув его, я, брыкаясь, скатилась с кровати, и он оказался по одну сторону, а я – по другую, между нами воздвиглась целая баррикада из невысказанных слов.
– Ты кричала во сне. Того и гляди всех бы перебудила, – объяснил Гидеон.
Я заметила в небе первые кровавые всполохи зари. Оказывается, я провалилась в глубокий сон, а хотела урвать всего несколько минут.
