Когда через час проснулся Томас, я спала в гостиной на диване, обхватив рукой маленькое тельце Дженны, словно бы охраняла дочь, чтобы никто не мог пробраться мимо меня и похитить ее, как будто подтверждала: отныне я всегда буду рядом. Томас посмотрел на меня мутным спросонья взглядом и поковылял на кухню за кофе.
Вот только на самом деле я не спала, когда он проходил мимо. Я размышляла о том, что практически всю жизнь мне ничего не снилось, за одним примечательным исключением: был такой период, когда разыгравшееся воображение каждую ночь показывало пантомимы из моих самых глубинных страхов.
Это случилось во время беременности.
Бабуля глядит на меня как на призрака. Хватает за плечи, проводит руками по плечам, по волосам, будто проводит инвентаризацию. Но в этих прикосновениях ощущается и что-то недоброе: она словно бы пытается сделать мне больно, так же как я ей.
– Дженна, боже мой, где ты была?!
Может, зря я отказалась, когда Серенити с Верджилом предлагали подвезти меня до дома, чтобы бабушка не так сердилась? Надо бы с ней помириться, а то сейчас нас будто разделяет гора Килиманджаро.
– Прости, – бормочу я. – Мне нужно было… кое-что сделать.
Появляется Герти, и я, вывернувшись из бабушкиных рук, переключаю все внимание на собаку. А та радостно скачет вокруг, лижет мне лицо, и я утыкаюсь в густой мех у нее на загривке.
– Я думала, ты сбежала из дому, – говорит бабуля. – Или наглоталась наркотиков. Напилась. Воображала себе всякие ужасы. В новостях без конца рассказывают о похищенных девочках, хороших девочках, которые просто ответили незнакомцу, который час, а потом бесследно исчезли. Я так беспокоилась, Дженна!
Бабушка одета в форму, которую носит на работе, но глаза у нее красные, а лицо бледное, будто она не спала.
– Я уже всех обзвонила. Мистер Аллен сказал, что ты не сидишь с их сыном, потому что его жена уехала с ребенком к матери в Калифорнию… Я звонила в школу… твоим друзьям…
Я в ужасе таращусь на нее. Кому, черт возьми, она звонила?! Кроме Чатем, которая здесь теперь не живет, у меня и друзей-то нет. А это означает, что бабуля опрашивала всех подряд, выясняя, не осталась ли я у кого-нибудь ночевать, а это еще унизительнее.
Не думаю, что осенью я вернусь в школу. Как и в следующие двадцать лет. До чего же я зла на бабушку: и без того скверно быть неудачницей, отец которой убил мать в припадке безумия, так теперь еще придется стать посмешищем для всего восьмого класса.
Я отталкиваю от себя Герти и интересуюсь:
– А в полицию ты тоже обращалась? Или это по-прежнему выше твоих сил?
Бабушка поднимает руку, словно хочет ударить меня. Я морщусь: это будет уже второй за неделю удар, полученный от человека, которому вроде как полагается меня любить.
Но бабушка никогда себе такого не позволяет. Она подняла руку, чтобы указать наверх:
– Иди в свою комнату. И не выходи, пока я не разрешу.
Я уже почти три дня не принимала душ, а потому первым делом отправляюсь в ванную. Включаю воду, такую горячую, что маленькое помещение наполняет пар, зеркала запотевают, и мне не приходится разглядывать себя в процессе раздевания. Потом сажусь в ванну и подтягиваю колени к груди, а вода все льется и льется, пока не доходит почти до краев.
Сделав глубокий вдох, я соскальзываю вниз по стенке и ложусь на дно. Складываю на груди руки, как у мертвеца в гробу, и широко-широко открываю глаза.
Занавеска – розовая с белыми цветочками – похожа на картинку в калейдоскопе. Из носа у меня периодически вылетают пузырьки воздуха, как отважные воины-камикадзе. Волосы, подобно кусту морских водорослей, колышутся в воде вокруг головы.
«Так я ее и нашла, – представляю произносящую эти слова бабулю. – Она будто уснула под водой».
Даю волю воображению. Вот Серенити и Верджил приходят на мои похороны и говорят: «Ах, у бедняжки такой умиротворенный вид». А потом Верджил отправляется домой и пропускает стаканчик – или полдюжины – за помин моей души.
Оставаться под водой становится все труднее. Грудь сдавило так, что, кажется, ребра сейчас затрещат. Перед глазами рассыпаются звездочки – этакий подводный фейерверк.
Чувствовала ли моя мама то же самое, перед тем как все закончилось?
Я знаю, что она не утонула, но ее грудная клетка была раздавлена; я читала отчет о вскрытии. Череп треснул. Получила ли она удар по голове? Видела ли приближение убийцы? Замедлилось ли время и накатывал ли звук цветными волнами? Чувствовала ли она, как кровяные тельца перемещаются под тонкой кожей на запястьях?
Мне хочется разделить ее чувства.
Даже если это последнее, что я смогу ощутить.
Когда я уже на сто процентов уверена, что сейчас взорвусь, что настало время впустить в ноздри воду – пусть наполнит меня, и я утону, как получивший пробоину корабль, – хватаюсь руками за края ванны и вытягиваю себя наружу.
Ловлю ртом воздух и дико кашляю – в воду летят капельки крови. Волосы прилипают к лицу, плечи конвульсивно вздрагивают. Я перевешиваюсь через край ванны, и меня рвет прямо в мусорную корзину.
