– Сперва я решила, что ты сделала это по недомыслию: просто не представляла, как сильно я буду переживать, когда ты не пришла домой в первую ночь и даже не соизволила мне позвонить. – (Я смотрю на свои колени, лицо горит.) – Но потом поняла, что ошибалась. Уж кто-кто, а ты на собственной шкуре испытала, каково это, когда кто-то вдруг пропадает.
– Я ездила в Теннесси.
– В Теннесси? – переспрашивает она. – Но зачем? И как ты туда добралась?
– На автобусе, – поясняю я. – Я была в заповеднике, куда отправили всех наших слонов.
Бабушка хватается за голову:
– Ты отправилась в такую даль, чтобы побывать в зоопарке?
– Это не зоопарк, а совсем даже наоборот, – уточняю я. – Я поехала туда, потому что надеялась найти одного человека, который знал маму. Я думала, Гидеон расскажет мне, что с ней случилось.
– Гидеон, – повторяет бабушка.
– Они работали вместе, – продолжаю я, но благоразумно умалчиваю о том, что у них был роман.
– И?.. – спрашивает она. – Ты выяснила что-нибудь?
Я качаю головой, медленно стягивая с шеи шарф. Он такой легкий, ну просто невесомый: это облако, дыхание, воспоминание.
– Бабушка, – шепотом говорю я, – похоже, мама умерла.
До сих пор я не понимала, что у слов острые края, что они могут порезать язык. Скорее всего, мне сейчас не удалось бы произнести больше ничего, даже если бы я попыталась.
Бабушка берет шарф, наматывает его себе на руку, как бинт, и произносит:
– Да, я тоже так думаю. – После чего разрывает шарф пополам.
– Что ты делаешь?! – кричу я в отчаянии.
Бабушка сгребает с моего стола стопку маминых дневников:
– Это для твоего же блага, Дженна.
На глазах появляются слезы.
– Они не твои.
Больно видеть, как она забирает все, что у меня осталось от мамы. Она словно бы сдирает с меня кожу, и я остаюсь голой и открытой всем ветрам.
– Но и не твои тоже, – парирует бабушка. – Это не твои исследования и не твоя история. Ну надо же было додуматься – отправиться в Теннесси! Дженна, все зашло слишком далеко. Тебе пора отпустить прошлое и начать жить собственной жизнью.
– Ненавижу тебя! – кричу я.
Но бабушка уже идет к двери. На пороге она останавливается и говорит:
– Ты все ищешь свою семью, Дженна. Но она всегда была у тебя под носом.
Когда бабуля уходит, я хватаю со стола степлер и запускаю им в дверь. Потом сажусь, утирая нос тыльной стороной ладони, и начинаю разрабатывать план, как вызволить шарф и снова сшить его, как вернуть дневники.
Но правда в том, что мамы у меня нет. И никогда не будет. Мне не дано переписать историю, надо лишь тупо брести к ее окончанию.
На экране ноутбука – страница, посвященная исчезновению моей матери; там полно подробностей, которые уже больше ничего не значат.
Я кликаю по меню с настройками сайта NamUs и одним щелчком удаляю эту страницу.
Одна из первых вещей, которым научила меня бабушка, когда я была маленькой, – это как выбраться из дома во время пожара. В каждой спальне есть пожарная лестница, установленная под окном на всякий случай. Я четко усвоила: если вдруг почувствую запах дыма, потрогаю дверь и она окажется горячей, нужно поскорее открыть окно, приладить подвесную лестницу и спуститься вниз по стене в безопасное место.
Не важно, что в трехлетнем возрасте я не могла поднять эту лестницу, а тем более открыть створку окна. Я знала, в каком порядке нужно действовать; предполагалась, что этого достаточно для предотвращения любой грозившей мне опасности.
К счастью, пожаров в нашем доме не было. А старая пыльная лестница так и торчала под окном в моей спальне – служила полкой для книг, подставкой для обуви, столиком для рюкзака, но средством побега – никогда. Вплоть до сегодняшнего дня.
На этот раз я оставляю бабуле записку:
Открываю окно и вешаю на крюки лесенку. Она не выглядит особенно прочной. Вдруг не выдержит мой вес? Вот было бы смешно – упасть и разбиться насмерть, пытаясь спастись из горящего дома.
Лестница позволяет мне спуститься только на покатую крышу гаража, что на самом деле ничего не дает. Но к этому моменту я уже чувствую себя мастером побегов, а потому осторожно свешиваю ноги через край, цепляюсь пальцами за водосточный желоб. До земли остается всего каких-нибудь пять футов.
Велосипед стоит там, где я его оставила, – прислонен к перилам крыльца. Я вскакиваю на него и кручу педали.
Ехать посреди ночи на велике совсем не то же самое, что днем. Я лечу, как ветер, чувствую себя невидимкой. Дороги мокрые, потому что прошел дождь, и асфальт сверкает везде, где не оставили след шины моего велосипеда. Задние фары машин, уменьшающиеся на ходу, напоминают бенгальские огни, с которыми я забавлялась в День независимости: сияние хвостом тянется в темноте за рукой, можно написать светом алфавит. Дорогу распознаю наугад – дорожных знаков не разглядеть – и, сама не заметив как, оказываюсь в центре Буна, возле бара под квартирой Серенити.
