Я устроилась на полу и тихонько плачу, но меня, похоже, никто не замечает. А я боюсь лишний раз привлекать к себе внимание, поскольку весь этот сыр-бор разгорелся из-за меня. Вместо того чтобы спокойно сидеть на одеяле и играть в игрушки, принесенные мамой в вольер со слонами, я погналась за красивой желтой бабочкой. Мама стояла спиной ко мне и записывала результаты наблюдений. Тут подъехал отец, увидел меня, направлявшуюся к холму, куда летела бабочка и где, так уж случилось, стояли слоны.
«Это же заповедник, а не джунгли, – оправдывается мама. – И Дженна ведь не встала между слонихой и слоненком. Так что никакой опасности не было. Они привыкли к людям».
Отец орет в ответ: «Но они не привыкли к маленьким детям!»
Вдруг меня обхватывают чьи-то теплые руки. От женщины пахнет пудрой и лаймом, а ее колени – самое уютное и мягкое место из всех мне известных.
«Папа с мамой жутко злятся», – шепчу я.
«Нет, они просто испугались, – поправляет меня она. – Люди кричат не только от злости, но и от страха тоже».
Женщина начинает петь у меня над ухом, и я слышу только ее голос.
У Верджила есть план, но место, куда он хочет отправиться, расположено слишком далеко: на велосипеде туда не доедешь, а сыщик все еще не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Когда мы выходим из закусочной, я соглашаюсь встретиться с ним в его офисе завтра утром. Солнце качается, как в гамаке, в низко висящем облаке.
– Откуда мне знать, что вы и завтра не будете под парами? – спрашиваю я.
– Можешь прихватить алкотестер, – сухо отвечает Верджил. – Увидимся в одиннадцать.
– Одиннадцать – это уже не утро.
– Для меня утро, – бросает он и пешком отправляется в свою контору.
Я возвращаюсь домой. Бабушка моет в дуршлаге морковку. Герти, свернувшаяся клубком у холодильника, дважды шлепает хвостом по полу, не удостаивая меня другого приветствия. В детстве собака едва не сбивала меня с ног, когда я возвращалась из ванной, вот как ее радовала встреча со мной. Неужели по мере взросления перестаешь так сильно скучать по тем, кого любишь? Или, может быть, с возрастом просто начинаешь больше фокусироваться на том, что у тебя есть, а не на том, чего нет.
Наверху слышится звук чьих-то шагов. В детстве я была уверена, что бабушкин дом населен призраками, – постоянно слышала разные странные звуки. Бабуля уверяла меня: мол, это ржавые трубы гудят или дом оседает. А я всегда удивлялась: как нечто, сделанное из кирпича и камня, может вести себя словно живое существо?!
– Ну что, – спрашивает бабуля, – как все прошло? Он не слишком тебя утомил?
На секунду я обмираю, испугавшись, уж не следила ли она за мной. Вот было бы забавно: бабушка шпионит за внучкой, пока та разыскивает свою мать, наняв частного детектива.
– Да нет, просто он… слегка нездоров.
– Надеюсь, ты ничего от него не подцепила?
«Едва ли, – думаю я, – похмелье вроде как не заразно».
– Я знаю, что ты просто обожаешь Чеда Аллена, но даже если он хороший учитель, родитель из него никакой. Как можно оставить собственного ребенка одного на целых два дня? – ворчит бабушка.
Я так погружена в мысли о матери, что не сразу вспоминаю: бабушка-то думает, что я сидела с Картером, этим странным мальчиком, сынишкой мистера Аллена. Выходит, она решила, что мой подопечный простудился. Вот и прекрасно: завтра, когда я снова поеду к Верджилу, «сопливый малыш» опять послужит оправданием для отлучки.
– Ну, положим, Картер был не один, а со мной.
Я иду за бабушкой в столовую, задерживаюсь на кухне, чтобы взять два чистых стакана и достать из холодильника апельсиновый сок. Через силу проглатываю несколько кусков рыбных палочек и тщательно пережевываю их, а остальное закапываю в картофельное пюре. Есть совсем не хочется.
– Что случилось? – спрашивает бабуля.
– Ничего.
– Я целый час готовила для тебя ужин, так что, будь добра, съешь его, – говорит она.
– Почему ее не стали разыскивать? – выпаливаю я и испуганно прикрываю рот салфеткой, словно бы надеясь запихнуть слова обратно.
Мы обе прекрасно понимаем, о ком идет речь. Так что бабушке нет смысла притворяться. Она замирает с вилкой в руке.
– Если ты чего-то не помнишь, Дженна, то это еще не значит, что этого не было.
– Ничего и не было, – упрямо возражаю я. – За десять лет никто палец о палец не ударил. Неужели тебе все равно? Она же твоя дочь!
Бабушка встает и вываливает содержимое тарелки, почти полной, в мусорное ведро.
Внезапно я чувствую себя так же, как в тот день, когда побежала по холму за бабочкой в сторону слонов, и понимаю, что совершила страшную ошибку.
Все эти годы я думала, что бабушке слишком тяжело говорить о случившемся, вот она и помалкивает. Теперь мне кажется, она обходит эту тему стороной, потому что хочет уберечь меня.
Бабуля еще рта не раскрыла, а я уже знаю, что у нее на языке. И не хочу этого слышать. Я бегу наверх вместе с Герти, захлопываю дверь спальни и утыкаюсь лицом в пушистую собачью шерсть.
