Проходит минуты две, прежде чем дверь открывается. Я не поднимаю глаз, но все равно чувствую бабушкино присутствие.
– Просто скажи, – шепотом прошу я ее, – мама умерла или нет?
Бабушка садится на кровать:
– Дженна, все не так просто.
– А по-моему, так проще некуда. – Я вдруг, помимо воли, заливаюсь слезами. – Мама либо жива, либо нет.
Однако, бросив бабушке этот вызов, я понимаю, что история на самом деле запутанная. Логика подсказывает: если я права и мать никогда не оставила бы меня по собственному желанию, то непременно вернулась бы за мной. Так почему же она этого не сделала?
Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о причине.
И тем не менее. Если мама мертва, неужели я не знала бы об этом? Вы же наверняка слышали все эти россказни про интуицию, сверхъестественную связь с родным человеком. Разве я не чувствовала бы, что как будто часть меня умерла? Или это все досужие байки?
– Когда твоя мать была маленькой, то всегда поступала наперекор мне, – говорит бабушка. – Я просила ее надеть на выпускной в школе платье, а она пошла туда в шортах, сделанных из обрезанных штанов. Она могла показать мне две стрижки в журнале и спросить, какая мне нравится больше, а потом выбирала другую. Я советовала ей изучать приматов в Гарварде, а она занялась слонами и отправилась в Африку. – Бабуля смотрит на меня сверху вниз. – Но она была очень умна, таких сообразительных детей я больше в жизни не встречала. Она могла обвести вокруг пальца любого полисмена, стоило ей только захотеть. Поэтому я понимала: если Элис осталась жива и сбежала по своей воле, мне нипочем не залучить ее обратно домой. Начни я размещать ее фотографии на пакетах с молоком и устраивать горячие линии, она только убегала бы от нас еще дальше и быстрее.
Я размышляю, правда ли это. Действительно ли для матери это была просто игра? Или бабушка обманывает себя?
– Ты сказала, что подавала заявление о ее исчезновении. И что?
Бабуля снимает мамин шарф со спинки стула, протаскивает его сквозь кулак и отвечает:
– Да, я ходила подавать заявление. Целых три раза. Но так и не вошла в участок.
Я ошалело смотрю на нее:
– Что? Ты мне не говорила!
– Теперь ты стала старше. И я расскажу тебе, как было дело. Ты этого заслуживаешь. – Она вздыхает. – Я хотела выяснить, что случилось с Элис. По крайней мере мне так казалось. И еще я понимала, что ты, когда подрастешь, начнешь задавать вопросы. Но я не могла заставить себя войти внутрь. Боялась услышать то, что раскопает полиция. – Бабушка смотрит на меня. – Не представляю, что было бы хуже: узнать, что Элис мертва и не может вернуться домой, или убедиться, что она жива и просто не хочет к нам возвращаться. Копы в любом случае не могли сказать мне ничего хорошего. Какой уж там счастливый конец! Мы остались с тобой вдвоем, и я решила: чем быстрее все это уйдет в прошлое, тем раньше мы сможем начать новую жизнь.
Я вспоминаю намеки Верджила – есть и третий вариант, о котором бабуля не подумала: может быть, моя мать сбежала не от нас, а от обвинения в убийстве. Полагаю, это тоже не то, что ей хотелось бы услышать о собственной дочери.
Я не считаю свою бабушку старой, честное слово, но сейчас, когда она встает, то выглядит на свой возраст. Она двигается медленно, будто у нее все болит, и останавливается на пороге: я вижу в дверном проеме ее застывший силуэт.
– Я знаю, Дженна, ты постоянно что-то ищешь в Интернете. Все это время ты не переставала спрашивать, что случилось. – Голос у нее такой же тонкий, как полоска света, окружающая тело. – Может быть, ты окажешься храбрее меня.
Есть в маминых дневниках одна запись, некая важная точка: если бы она не сделала в тот момент резкий поворот, то ее жизнь пошла бы в ином направлении, да и она сама, возможно, стала бы совершенно другим человеком.
Может, сейчас она была бы здесь, с нами.
Маме тогда исполнился тридцать один год, она защитила диссертацию и проводила исследования в Ботсване. В записях прослеживается слабый намек на то, что, получив какие-то неприятные новости из дома, она взяла отпуск и уехала. А вернувшись, с головой ушла в работу – собирала сведения о воздействии на слонов травмирующих воспоминаний. Однажды она случайно наткнулась на молодого самца, у которого хобот запутался в проволочной ловушке.
Похоже, это происходило в Африке сплошь и рядом. Судя по тому, что я прочитала в маминых дневниках, местные жители в основном питались мясом диких животных, так что охота в буше была занятием довольно прибыльным. Капканы в основном ставили на импал – чернопятых антилоп, но случалось, что туда попадали и зебры, и гиены, а однажды в проволочном силке запутался тринадцатилетний слон по имени Кеноси.
