Бертран де Борн, которому вообще-то приказали молчать, расхохотался в голос. Элеонора его не остановила, зная, что осуждение и насмешки со стороны фаворита окажут на Ричарда гораздо большее воздействие, нежели долгие материнские упреки. Бертран уже воображал, какую балладу он сложит. «Лэ о перстне королевы»! Ну-ну.
— Танкред Сицилийский прощает вам убытки, понесенные его государством и войском из-за ваших безрассудных действий, — продолжила Элеонора, когда искренний смех де Борна утих. — Его величество разрешает вам остаться в Мессине еще на десять дней в качестве гостя для подготовки войска к отплытию в Палестину и для устроения свадебных торжеств.
— По-моему, Танкред женат, — некстати брякнул Ричард. Элеонора только глаза закатила.
— Танкред женат, но вы-то холостяк, — фыркнув, сказала королева-мать. — Посему завтра или послезавтра святейший Папа Климент обвенчает вас с Беренгарией Наваррской. Сейчас я поеду к Святому Отцу, уговориться о времени проведения обряда венчания.
Элеонора наклонилась к самому уху Ричарда и прошептала:
— Дешево отделались, не так ли, сын мой? — и уже громче, так, чтобы слышали все: — Подайте королю Англии перо. Его величество желает подписать договор с монархом Обеих Сицилий Танкредом Гискаром.
Перо вздрогнуло в пальцах Ричарда и на том месте, где красовались аккуратная подпись Элеоноры и размашистые каракули Танкреда, образовалась черная растекающаяся клякса.
«Поражение, — подумал Ричард. — Дикое, позорное поражение! Остается лишь воздать по заслугам его виновникам».
И подписал.
Казаков, в прежние времена читая описания средневековых свадеб, был уверен, что столь важное событие в жизни высшего света должно праздноваться не менее десяти дней (а еще лучше — пары месяцев), оснащаться непременными атрибутами наподобие турниров, охот, банкетов и снова турниров, и вообще громыхать на весь белый свет. Чтоб любой житель королевства и окрестностей знал — король женился. Списывать скромность обряда на походную обстановку и взаимную неприязнь жениха и невесты не приходилось. Всем образованным людям известно, что через сто с лишним лет король Франции Людовик XI Сварливый обвенчался с Клеменцией Венгерской в походно-полевых условиях, во время очередной свары с графами Фландрии. Но и то — торжества заняли почти две недели, а потом, когда армия вернулась в Париж, празднества продолжились в столице. Королевская женитьба не есть обычное заключение брака, но событие политическое и символическое.
Во-первых, брачный договор обязывает монарха поддерживать семью своей избранницы и наоборот, образуются новые союзы и распадаются старые, в очередной раз перечерчивается карта владений, товары на лондонских рынках то дешевеют, то дорожают, итальянские банкиры, как всегда, наживаются, а плебс на всякий случай предрекает великие потрясения и предвкушает бесплатную выпивку.
Во-вторых, символика обретения помазанником Божьим благоверной супруги заставляет ожидать еще одного, куда более важного события — появления наследника трона. Династия укрепляется, дяди и тети в ужасе представляют, что юному принцу (а вообразите, что таковых принцев в будущем может насчитываться трое-четверо!) король выделит в собственность ленные земли за счет любимых родственников, прежний наследник, брат или племянник короля, теряет права на трон и ударяется в запой, а плебс опять же сплетничает, привычно паникует в ожидании новых налогов и вновь жаждет непременной раздачи вина из королевских подвалов.
Ожидания Казакова не сбылись, да оно и к лучшему. Возникло слишком много дел и забот, среди которых присутствие на свадьбе Беренгарии занимало место не принципиальное. Мадам Элеонора, как обычно, взявшая дело в свои твердые руки, после краткого совета с Папой Климентом назначила венчание на двенадцатое число октября месяца или на день святого Серафима.
Подавленный Ричард противоречить не осмелился, да, наверное, и не видел в этом смысла. Беренгария же, наоборот, приняла решение королевы-матери со сдержанной радостью, ибо понимала, что просрочка смерти подобна.
Однако встречу принцессы с «возлюбленной матушкой» предваряли несколько незаметных, но немаловажных событий, сыгравших определенную роль в судьбе как венценосцев, так и особ, занимавших куда более низкое положение.
…После странной беседы в монастырских стенах, проходившей при участии Рено де Шатильона, Транкавеля-младшего, новопосвященного сицилийского рыцаря и многотаинственного мессира де Гонтара, Казаков чувствовал себя на удивление уверенно. Конечно, присутствие Гонтара несколько смущало, но потом, когда Казаков подошел к Рено спросить, какого хрена здесь понадобилось этому старому пижону, бургундец только усмехнулся недобро.
— Видите ли, Серж, господин де Гонтар… как бы вам сказать? Не совсем человек.
— Вернее, совсем не человек, — безапелляционно выдал Казаков. Рено не удивился:
