Посланец тем временем зевнул и нехотя подошел ближе, заставив лошадей нервно запрядать ушами и попятиться. Лошадок можно было понять: попробуй-ка сохранить твердость духа, когда на тебя наступает здоровенный зверь ростом не меньше испанского мула, поросший черной клочковатой шерстью и с вытянутой клыкастой мордой, в точности рылом морского чудовища! Язык как-то не поворачивался назвать эту тварь просто собакой. Ни один из его дальних и близких родичей явно никогда в жизни не опускался до дружелюбного помахивания хвостом, приношения шлепанцев хозяина и дремоты у полыхающего камина.
Черная псина окинула Рамона де Транкавеля оценивающим взглядом. Глазки у зверюги были маленькие, близко посаженные, с красноватым отливом. Чуть позже выяснилось, что пес носит ошейник — широкую кожаную ленту с заклепками, на которой болтается крохотная подвеска, алый камешек в медной оправе.
— Ты… Тебя прислали за нами?.. — голос Рамона неуловимо дрогнул. Пес с достоинством наклонил косматую башку и, развернувшись, потрусил по старой дороге. Отросшие кривые когти при ходьбе громко скребли по песчанику.
При общей страховидности хвост у черной псины подкачал: всего-то жалкий обрубок не длиннее пальца, раскачивающийся в такт шагам влево-вправо. Созерцание этого хвоста заставило Гиллема приглушенно фыркнуть, и первоначальный испуг сменился натянутой бравадой. Подумаешь, здоровенная собака. Даже самый натасканный пес — не более чем умное животное. Поблизости наверняка дожидается его хозяин.
Бланшфор-младший только хотел поделиться своими соображениями, как Виа Валерия вильнула, скатившись с пригорка в неглубокую, ставшую весьма людной ложбину.
На первый взгляд, в разбитом у обочины лагере обосновалось не меньше двух или трех десятков человек. Тлел костерок, неровными рядами выстроились холщовые навесы, бродили оседланные лошади. Кто-то бездельно валялся в пожухлой траве, кто-то сидел у огня. Бренчал расстроенный рыль, и несколько луженых глоток старательно выводили:
— Иисус Спаситель, ну и сброд! — громко возмутился Гиллем де Бланшфор. — И вот это — обещанная помощь?! Да им же одна дорога — до ближайшей виселицы!
По злокозненной прихоти судьбы его слова в точности совпали с окончанием песни и прозвучали в абсолютной тишине. Два десятка голов повернулись на голос, множество глаз внимательно и недобро впились в пришельцев. Черная псина утробно гавкнула. Гиллем побледнел и попятился.
— Вроде у этого красавчика что-то лишнее надо отрезать, — задумчиво произнес один из сидевших у костра, долговязый детина с невыразительным лицом, поигрывая длинным охотничьим ножом. — Не пойму только, что. Язык, что ли, ему подкоротить? Как думаете, братие?
— Какой там язык? Совсем у тя глаз замылился, Шустрик, — хриплым басом сказал неопрятный толстяк, опирающийся на суковатую дубину. — Это ж петушок, аль ты не видишь? Каплуна с него сделать надобно…
Поляна взорвалась грубым хохотом, не сулившим, впрочем, никакого веселья Гиллему де Бланшфору — упомянутый красавчик затрясся, как лист на ветру, и спешно спрятался за спину Рамона. Долговязый с ножом сделал шаг вперед, нехорошо улыбаясь.
— Спокойно, ребятки, — прогудел еще один голос. — Великое дело, петушок не в свой черед прокукарекал. Что ж нам, обижаться на глупую птицу? Ну-ка, вольный люд, дорогу атаману!
Помимо гортанного акцента простеца, урожденного в глухомани провинции Лангедок, в этом голосе слышались отчетливые властные нотки. «Ребятки» уважительно расступались перед его обладателем — низкорослый, кривоногий, чудовищно плечистый человек, до самых глаз заросший дикой пегой бородищей, уверенно протопал через поляну и остановился в трех шагах от Рамона сотоварищи.
