Франческо попытался узнать, имеются ли дальше по дороге еще какие-нибудь поселения, но полученные ответы звучали однообразно — кроме городка Монпелье и гавани в Сете, до самой Роны никто не живет. Но в маленькой, открытой всем ветрам гавани редко кто решается зимовать — налетит шквал, и поминай, как назывался твой корабль. Надежда подрядить там какую посудину до Сицилии невелика, так что ехать вам прямиком до Роны и стоящего на ней Арля. Да, и непременно пошарьте у пределов Камарга, может, наткнетесь на какого охотника, чтобы провел вас до Реки. Сами не суйтесь — опасно. От дороги там давно остались одни воспоминания да порушенная насыпь.
— Что такое Камарг? — заинтересовался звучным названием сэр Гисборн. — Какой-то большой здешний лес?
Ответил Лоррейн, похоже, изучивший здешние края вдоль и поперек:
— Не лес. Камарг — земля болот. При впадении в море Рона распадается на великое множество рукавов. Там все поросло камышом и дикими травами, это раздолье для четвероногой и пернатой животности, однако люди в Камарге селиться не решаются. Слишком уж много там происходит… всякого, — он коротко улыбнулся каким-то своим мыслям. — Кое-кто говорит, будто там обосновалась вся нежить и небыль, вытесненная людьми. Другие уверяют — это просто огромные заболоченные земли, раскинувшиеся на много лиг. Там легко заблудиться и пропасть, легко увидеть нечто несуществующее…
— И мы пойдем через эти болота? — влез прислушивавшийся к разговору Реми д’Алье.
— Почему бы и нет? — дернул плечом Лоррейн. — Нам даже проводник не понадобится — я бывал там и знаю надежные тропы. Через день-другой выберемся к берегам Роны. Около Арля есть большая переправа с паромами, а за Рекой дороги не в пример лучше камаргских тропинок.
На том пересуды о таинственном Камарге завершились. Мессир Сабортеза и его братья по ордену не высказывали никакого беспокойства по поводу дальнейшего пути, и их подопечным оставалось только положиться на своих покровителей. Задерживаться в Ле-Кане братья Тампля не пожелали, и отряд продолжал путь до наступления сумерек, разбив лагерь на макушке пологого холма, заросшего шелестящим пожухлым ковылем. Как обычно, развели два костерка: храмовники упрямо держались особняком, всем видом показывая — хотя мы вас охраняем, но более иметь с вами ничего общего не желаем. Подопечным даже не доверили стоять в дозорах по ночам, вежливо, но непреклонно попросив не вмешиваться.
— Говоря по-простому, не путайтесь под ногами, — желчно высказался Дугал, тут же указав на светлую сторону: — Вот и замечательно, пусть маются ночь напролет. А мы спать будем.
Но нынешним вечером шотландец почему-то не спешил последовать собственному заявлению. Все разошлись, а он и Гай почти еще долго сидели у огня, прикидывая, удастся ли им в назначенный срок добраться до Константинополя и что сейчас поделывает в Мессине крестоносное воинство. Из темноты беззвучно возник отлучавшийся куда-то Лоррейн, бесцеремонно плюхнулся подле костерка и замурлыкал себе под нос — поначалу тихонько, затем погромче, подыгрывая себе на неизменно болтавшейся у него за спиной виоле. Инструмент, насколько разбирался в этом деле сэр Гай, прожил долгую и бурную жизнь — округлые бока в трещинах облупившегося лака и темных разводах, медные колки потускнели, а струны давно нуждались в замене. Утраченная виола Франческо — о которой итальянец безутешно страдал вот уже который день — была не в пример красивее.
Но для Лоррейна состояние инструмента не имело значения — он и с единственной оставшейся струной мог бы заставить слушателей рыдать или смеяться, как ему заблагорассудится. Сегодня ему взбрело в голову поразить попутчиков своим умением на лету складывать песни об их будущем, и вскоре он добился желаемого: милорд Гисборн пребывал в безграничном изумлении, зато Мак-Лауд почему-то разозлился. Из обиталища Франческо и Реми никто не появился. Умаявшаяся за день парочка то ли дрыхла без задних ног, то ли предпочитала остаться незримыми свидетелями.
Мрачная нордическая баллада звучала на непривычном для здешних краев наречии — грубоватом старом диалекте норманнов, нынче облагороженном латынью и превратившимся в привычный норманно-франкский. Гая весьма поразило, что Лоррейн откуда-то знает этот полузабытый язык, на котором он, уроженец Британии, понимал едва ли два слова из трех. Мак-Лауд в ожидании конца длинной баллады нетерпеливо ерзал на своем седалище и заговорил, как только смолк последний аккорд.
