В голове Бульриха раздался голос, который убеждал его вернуться, и звучал он как нечто потустороннее, столь же мрачное, как длинная тень прошлого, протянувшаяся из Сумрачного леса и накрывшая его судьбу. Так одноглазый впервые обратился к нему на мосту через Сверлянку в разгар опасности и бешеной скачки.
«Ну нет, елки-поганки, не в первый раз», – поправил себя Бульрих, погрузившись в раздумья. Он подозрительно тыкал палкой Йордис в заледеневшие заросли папоротника, которые возвышались на пути и доходили ему почти до пояса. Когда он продирался сквозь них, изрезанные листья зловеще шуршали, и путешественник не мог отделаться от подозрения, что рядом ползет по диким зарослям живое существо, тайно его сопровождая. Чудилось, что раздаются тихие шаги, что кто-то крадется, скрываясь ото всех, как и он сам. Квендель остановился и, затаив дыхание, прислушался. Вокруг снова воцарилась мертвенная тишина.
«Ничего здесь нет, просто мозг твой опутала паутина, старый ты трус, Шаттенбарт», – отругал он себя.
Бульриха захлестнуло ощущение глубочайшей заброшенности, знакомое ему еще с Волчьей ночи, и в голове не осталось ничего, кроме звуков собственного голоса, казавшихся чересчур громкими. Внезапно он вспомнил, как был подавлен, когда впервые услышал тот странный голос. Тогда квендель едва не шагнул в бездонную пропасть, забыв о себе и обо всем, что привязывало его к жизни и имело значение. Однако тихие исцеляющие слова проникли в сумерки души и нежно удержали его на краю пропасти.
И точно так же, как спасли Бульриха из разбитой липы и глубин земли, закутанного с ног до головы в странный белый саван, те волшебные слова окутали его угасающий дух защитным коконом и удержали от ухода во тьму. Именно этот голос – а не голос старого Пфиффера, дорогого Карлмана или Гортензии – вернул его обратно.
«Проникни сквозь тьму, переступи порог!»
Так или примерно так звал голос. И сейчас Бульрих слышал именно его.
Осознав это, он в глубоком потрясении застыл на месте, застигнутый врасплох: то, о чем он только что думал, вдруг стало реальностью. Размышления в этой мрачной и зловещей чаще ошеломили его, но теперь сердце вновь бешено забилось в груди.
Зов донесся откуда-то слева. Вот только слов было не разобрать, о святые трюфели! Наверняка звук этот не предвещал ничего хорошего. Мысль о том, что в темноте неподалеку бродит еще одно существо, вселяла в квенделя величайший ужас, хотя ему казалось, что готов он ко всему, что может случиться этой ночью.
Бульрих посмотрел в ту сторону, откуда донесся звук, и испуганно отступил на шаг. Он ошибся или там стало еще светлее?
Да, должно быть, так, иначе он вряд ли смог бы разглядеть, что вид ему закрывает колючая чаща дикого остролиста. Сквозь темноту зубчатой листвы просачивалось бледное сияние, растекаясь, открывая слева и справа неровные очертания деревьев. Кривые и скособоченные, они цеплялись друг за друга, клонились к земле. То были чахлые отпрыски гигантских деревьев, в чьей обширной тени ничто не могло выжить, и те редкие растения, которым это удалось, вырвавшись из бурелома, тянулись ввысь, где пространство давало свободу.
Бульрих сообразил, что там должна быть пустота, над которой, как ни ужасно это сознавать, скорее всего, клубится туман. Глубокий разлом уже совсем рядом, каков бы он ни был, и все же выйти из-под сени деревьев, оставив за спиной заросли остролиста, квендель страшился. Защищаясь от неведомого, он поднял одну руку, прикрывая лицо, а в другой сжал палку с железным наконечником – слишком резким получился переход от темноты к свету, от узкой тропы к простору. А ведь он должен быть готов, потому что, судя по карте Ульрика, дальше путь лежал по открытой местности. Однако Бульрих с таким упорством цеплялся за тягостное однообразие просеки и за непроницаемые стены зарослей, загадочно трещавшие и шуршавшие, что едва ли предвидел скорые перемены. Сумрачный лес выпустил его на большую поляну, словно ручей, который выносит по узкому руслу одинокий лист и смывает в озеро.
Бульрих резко остановился. Затаив дыхание, прислушиваясь, он всматривался в новый, открывшийся перед ним вид, а потом глубоко задумался. Давно забытые обрывки воспоминаний всплыли в памяти и сложились в узнаваемый образ, который ошеломил его настолько, что одинокий ночной странник даже забыл о жутком зове.
Перед ним снова была та же поляна, на которую он выходил однажды, когда, позабыв обо всем, мчался по лесу, мечтая наконец вырваться из гнетущей тьмы и того, что цеплялось за пятки в глубине полого дуба. Как он жаждал тогда увидеть небо и ласково мерцающие звезды!
