– Зачем ты распахнул все ставни? – горячо спросила Гортензия, и в ее голосе прозвучало такое отчаяние, словно именно этот поступок Одилия мог исцелить Бедду или, наоборот, сделать ее уязвимой. – В ночь, когда лучше запереть все на два, а то и три засова, ты открываешь окна беде! Какой в этом смысл, ведь все было заперто? Ты пытаешься ускорить конец?
От высказанного безумного подозрения у Бульриха перехватило дыхание, но старик Пфиффер остался невозмутим и сочувственно обратился к Гортензии, пытаясь ее ободрить:
– Видишь ли, Карлман закрыл ставни с последними лучами солнца. Я его не останавливал: мальчику лучше что-то делать, а не бездействовать. Но сегодня в доме появился незваный гость, которого, когда приходит время, никто и ничто не сможет удержать снаружи, даже если заделать все щели. Мне нужно знать, что творится в саду, и нам остается только надеяться, что Серая Ведьма, возможно, уйдет и отыщет кого-то другого, чья нить жизни истончилась так же, как ее седые волосы. Когда нить обрывается, она летит, подхваченная ветром, пока не застревает в ее туманных одеждах. Стоит погаснуть огню, и душа покинет дом. Серая Ведьма заберет ее с собой, такова великая тайна всех теней. Мы же пока можем разжечь пламя, и пусть оно ярко светит из окон.
– А как же песня? – с трудом выговорил Бульрих, чувствуя, что тщетно борется с судьбой, которая уже предрешена. – Ты ведь не зря ее спел?
Одилий печально вздохнул.
– Иногда это помогает, иногда нет. Когда-то заветы мудрецов были известны по всему Холмогорью, а теперь я лишь стараюсь предпринять все возможное на случай, если знания умнейшего и самого сведущего в травах квенделя не помогут. Болезнь Бедды из тех, которые вряд ли кто умеет лечить в наши дни, да и в прошлом это было непросто, учитывая, кто ее ранил.
Не желая выслушивать страшные истории из далекого прошлого, сплошь о смерти и страданиях, Гортензия в ужасе вскочила.
– Смотрите, туман подступает! – воскликнула она, указывая на окна.
И действительно, оглядевшись с тревогой и страхом, квендели поняли, что забор и кусты утонули в сгущающихся клубах тумана. Кот Райцкер, который с момента возвращения в дом сидел на большом сундуке тихонько, как мышь, предупреждающе мяукнул, и стоявший рядом Бульрих проследил за его завороженным взглядом – снаружи кто-то был. Еще мгновение – и старый картограф осознал, что видит жуткое изможденное лицо, на котором властно сияют круглые желтоватые глаза. Неподвижно застыв, Бульрих ждал, когда к окну потянется рука с острыми когтями.
В это мгновение Гортензия решительно схватила его за плечи.
– Не смотри туда! – крикнула она и потащила соседа прочь от окна, за которым снова было пусто: призрачный образ исчез в тумане.
Наступило долгое молчание. Гортензия и Бульрих обменялись неуверенными взглядами, робко перешли от одного окна к другому и, наконец, посмотрели на старика Пфиффера, ища помощи и гадая, знает ли он, что делать в таком странном случае. Им казалось, что к дому Одилия они подошли уже очень давно, но, судя по всему, ошибались. На лестнице появилась испуганная Хульда.
– Одилий, кто там вошел вместе с тобой? – спросила она. – Кажется, я слышала голоса.
– Это Гортензия и Бульрих, – ответил тот и, приложив указательный палец к губам, дал поздним гостям понять, что о происходящем снаружи стоит промолчать.
– Но разве она не знает?.. – спросила Гортензия, однако старик Пфиффер решительно покачал головой и взглянул так сурово, что та снова замолчала.
– Пойдемте к Бедде, – произнес он громко, чтобы услышала Хульда. – Я только подброшу дров в огонь.
Старик Пфиффер говорил так непринужденно, словно за последние несколько минут не произошло ничего необычного – всего лишь друзья пришли ночью навестить больную.
Он подкормил ненасытное пламя, как делают все квендели в дни зимнего солнцестояния и в ночь Ледяной Луны, когда заснеженные фигуры в масках ходят от дома к дому и врываются в теплые гостиные, воем и грохотом возвещая о своем приходе. Сейчас же лишь потрескивали горящие поленья, в доме и саду стояла свинцовая тишина, и, кто бы ни бродил снаружи, внутрь он заходить не спешил.
Наконец, старик Пфиффер поднялся по лестнице, за ним Гортензия и Бульрих. Последним бесшумно на мягких лапках прибежал Райцкер. Все вместе они двинулись дальше, чтобы нести вахту. С верхней ступеньки Бульрих бросил последний взгляд вниз, в опустевшую комнату. Повсюду темнели проемы окон, за которыми что-то тускло мерцало, быть может, туман или что похуже.
Наверху, в тихой спальне, никто и словом не обмолвился об их прибытии. Бульрих поежился от озноба. Едва переступив порог комнаты, в которой лежала Бедда, он понял, что та умирает.
Бедда лежала, утонув в подушках, хрупкая и изможденная страданиями. Ее глаза под тяжелыми веками лихорадочно блестели. Она бесстрастно смотрела в потолок и хрипло дышала.
Вошедшие сели вокруг кровати, Карлман и Хульда опустились на колени рядом, и все вместе стали ждать рассвета.
