Бульрих медленно поднял фонарь и осветил причудливо растрескавшуюся груду древесных обломков, которые когда-то были великолепной старой липой Зеленого Лога. Дерево окончательно развалилось при падении, и раскидистая крона лежала, словно спутанный полог, над длинными обломками могучего ствола. Массивные ветви с осыпавшейся корой занимали все свободное пространство, на венчающих их тощих сучках торчали увядшие листья. В ветреные ночи вроде этой они разлетались с печальным шелестом.
– Клянусь звездовиком, ведь я был под ее корнями, подумать только, – пробормотал Бульрих себе в бороду.
– В глубине, едва различимый, – ответила Гортензия и содрогнулась от воспоминаний. – Надеюсь, жуткий кротовый туннель полностью засыпан, но кто знает, что там творится под мертвым деревом. Никто не захочет пускать его на дрова, тем более жечь в собственном камине. Проще всего, конечно, развести огромный костер здесь же, на площади. Дождей давно не было, и, хотя воздух необычайно влажный для нынешнего времени года, липа сгорит как сухостой, если сделать все правильно.
– Даже Либвину Эгерлингу не нужна такая редкая древесина для его столярной мастерской, а он мог бы получить ее даром, – подтвердил Бульрих. – Неужели с той Волчьей ночи над деревом ни разу не поднимался мерцающий туман?
– Не знаю, но слухов ходит много, – ответила Гортензия, махнув фонарем вправо, в ту сторону, где дорога выводила на деревенскую площадь. – Хвастун-пекарь рассказывает страшные истории и утверждает, что по ночам липа блестит и что из-под ее ветвей выглядывают чьи-то глаза. Толстяк-врунишка, его в жизни никто не видел на деревенской площади после захода солнца.
Бульрих не шевелился, словно ожидая, что вот-вот увидит и блеск, и глаза. Слова Гортензии затронули что-то глубоко внутри него, что-то неопределенное. Снова эти таинственные глаза в темноте, о которых давненько ходили слухи.
– Святые трюфели, как же мне хочется наконец все вспомнить, – прорычал он так громко, что Гортензия вздрогнула. Бульрих почувствовал, как она уставилась на него.
– Может быть, когда-нибудь это и произойдет, – медленно произнесла она. – Пойдем, ты ведь так торопился к Одилию. Холодно, а в Зеленом Логе есть места и поуютнее, где можно передохнуть. Особенно темной ночью.
Оставив позади мертвую липу, квендели уловили неприятное ощущение, которое не покинуло их, даже когда они вышли на улицу Радости. Пышные кусты, разросшиеся по садовым оградам слева и справа, превратили дорогу в мрачный тоннель, и уютная аллея под благоухающим навесом из цветущей сирени и жасмина теперь при свете фонарей казалась опасной и неприятной. Порыв ветра пронесся по аллее и с глухим воем разбился о стены.
– Клянусь всеми ночными туманами, – вздохнула Гортензия. – Даже самые знакомые уголки начинают выглядеть так, словно они находятся в чужой, запретной стране.
– Повсюду тьма, и будет еще темнее, – угрюмо сказал Бульрих. – Небо, погода, светлые леса в Холмогорье, наша спокойная жизнь, а значит, и мы сами – все погружается в черноту. Это началось с моего проклятого похода в Сумрачный лес, а потом наступила Волчья ночь. С тех самых пор зло расползается по земле, будто льется из черного рога изобилия, под звуки трубы смерти. Грозное и бесконечное, и, быть может, в этом виноват я.
Гортензия тщетно искала ободряющие слова в ответ на эти рассуждения, которые показались ей слишком беспросветными. Времени на то, чтобы утешить соседа должным образом, уже не оставалось. Они только что миновали плавный изгиб улицы, и справа в свете фонаря показалась садовая калитка Хульды, а за забором – ее дом, темным силуэтом возвышающийся среди деревьев и кустов, едва различимый на фоне черного неба. Ветер усилился, зашуршали ветки и листья. В шуме бури вдруг послышался деревянный стук.
– Что это? – неуверенно спросила Гортензия. Она остановилась и прислушалась, пытаясь определить, откуда доносится монотонный шум.
– Это из сада Одилия. Должно быть, дверь стучит от ветра или что-то вроде того, – сказал Бульрих, однако по голосу Гортензия догадалась, что он тоже испугался.
Ветер с силой налетал на фасад со стороны сада и раскачивал ставни так, будто злился на то, что они заперты. Однако коварства ему было не занимать: он ударил снизу в левое окно и вырвал деревянную защелку. Ставень распахнулся и треснул о стену дома, а ветер добился своего и влетел в комнату холодным порывом, принеся с собой вой бури.
При первом же ударе Райцкер шмыгнул за кресло, а потом вскочил на большой сундук, стоявший у стены. Оттуда кот выглянул на улицу.
Перед кустами вдоль ограды, разделявшей два сада, и неподалеку от окна, из которого выглядывал Райцкер, клубился туман. В пелене смутно вырисовывалась высокая фигура в струящихся одеждах, окруженная в непроглядной тьме серебристо-серым мерцанием. Призрак выдыхал холодные облачка белого пара, как в зимнюю пору, а вокруг него колыхались клочья тумана, словно лохмотья одеяния. По комнате распространился ледяной холод.
