Гортензия и Бульрих услышали, как потрескивает огонь, и ветер донес до них строки песни, которую с мольбой в голосе затянул Одилий:
Глуховатая мелодия, сопровождавшая мрачные слова, словно пришла из глубины веков.
– «Серая дама и гоблинский мох» – такую песню иногда пела моя старая няня Джастина. В ней рассказывалась страшная история из далекого прошлого, когда сочинили эту песню, о тяжелых временах в дни Ледяной Луны, когда многие квендели умирали в деревнях, а Серая дама ночь за ночью собирала богатый урожай, – прошептала Гортензия.
Бульрих почувствовал, как она растерялась и ее затрясло – то ли от холода, то ли от страха. Песня его ошеломила, и он не ответил. Вскоре квендели увидели, что Одилий опустил руки и медленно обернулся, как будто в саду не осталось ничего такого, к чему лучше не поворачиваться спиной. В свете факела теперь можно было различить небольшую тень у его ног. Это был рыжий кот Райцкер, который никогда не подводил хозяина, особенно в важные моменты.
«А вот картограф из Зеленого Лога, напротив, дрожит как лист», – подумал Бульрих, и внезапно на него снизошло холодное спокойствие. Взрослый квендель, да еще и не один, не должен быть трусливее кота.
– Если мы хотим попасть в дом, то лучше отправиться туда прямо сейчас, – заявил Бульрих, и теперь уже он энергично потянул за собой удивленную Гортензию.
– Одилий! Эй, Одилий, подождите нас!
Гортензия подумала, что крик Бульриха разнесся ветром на всю округу. Садовую дорожку они преодолели в три шага. Старик Пфиффер остановился и, как только понял, кто вихрем вбежал в сад, указал рассыпавшим искры факелом на вход в дом.
– Быстро сюда! – крикнул он и толкнул дверь, которую успел захлопнуть ветер. Потом хозяин дома подождал, будто привратник, вооруженный огненным мечом, пока Гортензия и Бульрих перепрыгнут через порог, причем Райцкер влетел внутрь первым.
Дверь с грохотом захлопнулась, и Одилий со вздохом прислонился к ней. Отблески факела плясали на его лице, и поначалу Гортензии и Бульриху показалось, что перед ними некто облеченный властью, словно Пфиффер вдруг стал Себастьяном Эйхен-Райцкером. В то же время вид у Одилия был напряженный, лицо побледнело. «Ему наверняка потребовалось много сил, чтобы решиться выйти в сад», – подумал Бульрих.
Гортензия же предположила, что всему виной изнурительный уход за больной Беддой и долгие ночи, проведенные без сна у ее постели. В стенах крепкого дома ветер и холод не тревожили, и она уже начала сомневаться, что видела в саду Одилия что-то помимо обыкновенного тумана. С тех пор как Бульрих разбудил ее, все казалось Гортензии совершенно невероятным, она ждала, что вот-вот очнется дома, в своей постели, и подивится особенно причудливому сну. И все же она только что видела, как старик Пфиффер распахнул ставни и спел страшную песню – на то должна была быть важная причина.
– Как Бедда? – спросил Бульрих.
Одилий покачал головой. Он вдруг превратился в усталого и расстроенного старика.
– То есть ты хочешь сказать, что она не переживет эту ночь, какие бы песни ни пелись в саду? – снова задал вопрос Бульрих. Похоже, старый картограф предпочитал правду ложным надеждам. И все же Гортензии не хотелось услышать честный ответ.
– Если туман вскоре не рассеется, – медленно начал Одилий, незаметно выглядывая в окно, из которого открывался вид на кусты перед оградой и на то, что могло там таиться, – и если никакая другая сила не сможет ему противостоять, боюсь, мы потеряем нашу дорогую подругу, а бедный мальчик – мать.
Бульрих и Гортензия в ужасе воззрились на него, не в силах вымолвить ни слова. Бульриха тут же охватило страшное чувство раскаяния за то, что он не пришел в этот дом раньше, ведь стоило сделать всего несколько шагов через деревенскую площадь! Все, что он услышал за последнее время о недугах Бедды, навело его на мысль, что невестка хоть и медленно, но верно выздоравливает под присмотром Одилия. Сомнения одолевали лишь при виде унылого племянника.
Гортензия же отказывалась верить в худшее, хотя, в отличие от Бульриха, часто сидела у постели Бедды и видела, что той не становится лучше. В конце концов она перестала думать о том, что болезнь может оказаться неизлечимой, потому что смотреть, как умирает друг, и быть не в силах помочь, оказалось слишком тяжело для ее решительной натуры. Нанесенная Бедде травма оставила на коже пусть и уродливый, но всего лишь отпечаток, однако отрава проникла глубоко в тело, где образовала гнойник, и даже старик Пфиффер был бессилен против этого яда.
