– Гуртельфусы многое знают, – сказал старик Пфиффер, – отрадно, что в Холмогорье еще остались квендели, которые умеют читать знаки и помнят старинные легенды. Фендель Эйхаз тоже был из таких, хотя в Звездчатке его и считали неудачником и квелым мухомором и потому сторонились. Но ведь ты не пришел в Воронью деревню на совет в «Старой липе», Варин.
– Не пришел, потому что не видел в том особого смысла, – честно признался старый пастух. – Я слышал от Лауриха, что все прошло именно так, как я и предполагал. Предупреждениям никто не поверил, потому что на носу важный праздник. Знаешь, наверное, все должно стать еще хуже, прежде чем все окончательно проснутся и поверят – да ты и сам прекрасно понимаешь, Одилий.
По выражению лица Гортензии, сидевшей на другом конце стола, было ясно, что она обдумывает услышанное.
– Ради горьких лесных поганок, объясните, чем нам помогут эти запоздалые прозрения! – проворчала она. – Все эти рассуждения только пугают Хульду, и ей вовсе не хочется идти с нами дальше. А нам уже пора, если мы не хотим бродить в потемках. Уверяю вас, что тогда путешествие будет очень и очень долгим, даже безо всякой призрачной магии!
Вдруг стекла задрожали, а в камин с шипением ворвался поток воздуха, отчего поленья в золе засверкали. Квендели испуганно вздрогнули. Флинк и Ласка предостерегающе зарычали, отпрянув от Биттерлинга, который вскочил и бросился к окну.
– Просто дождь и ветер! – крикнул он почти радостно. – Ветер возвращается вместе с тучами. Очень хорошо, потому что дождь смоет туман.
– Очень плохо! – проворчала Гортензия. – На таком ветру, еще и под дождем, мы промокнем в повозках прежде, чем минуем деревню Крапп, сырая ты вязанка дров!
«Долгий путь» – эти слова еще долго звучали в голове Гортензии насмешливым припевом в такт монотонному скрипу колес и лошадиной поступи. Повозки медленно плыли вдоль однообразного серо-коричневого пейзажа, подернутого дымкой дождя. «Долгий путь – может, и правда такая особая дорога, – подумала она, – слева холм Краппа упрямо прячется в дымке, а справа не кончается тропинка у живой изгороди. Унылое зрелище – почти голые, потрепанные ветром кусты на сырых стенах. Зато мы сразу увидим, если кто-то пройдет мимо, хотя бы потому, что с этой стороны туман начинает рассеиваться».
Расположившийся рядом с ней Карлман откинулся на спинку сиденья под парусиновой крышей повозки, тщетно пытаясь спрятаться от дождя: дувший с юга ветер безжалостно обрушивал на них холодные капли. На других повозках не было крыш, и остальные сидели в промокшей одежде, сгорбившись и втянув головы в плечи, как мокрые вороны. Только Райцкер, чью корзину старик Пфиффер затолкал под брезент, которым накрыли багаж, спрятался и от дождя, и от ветра. Последним в маленькой кавалькаде ехал Уилфрид фон ден Штайнен, на виду у всех попыхивая трубкой. Впереди их ожидало мрачное путешествие. От сторожки все отъезжали не в лучшем настроении, никому не хотелось оставлять Йордис и Варина без защиты, особенно после их рассказов.
– Вряд ли я смогу уговорить вас остаться, – вздохнула Йордис, указывая на свинцово-серое небо. – Едете в сумерках, и, хоть это с вами не в первый раз, приятнее не становится. Ищите в тумане огни и правьте туда, Оррипарк не слишком далеко, к югу от тропинки за живой изгородью. Потом долго будет пусто, дорога пойдет через поля и луга, но оттуда до Жабьего Моста уже недалеко. Где вы остановитесь?
– У Блаулингов, – ответил Биттерлинг. – Альбин, Куно и Камилл вместе с семьями завтра поедут с нами по Заливным лугам до самого Баумельбурга. На сегодня они пригласили нас к себе, а Гортензия остановится в «Цветущем хмеле», ей там готовят комнату.
Старушка понимающе кивнула. Дама из рода Самтфус-Кремплингов вряд ли стала бы довольствоваться кроватью в каморке под кривой моховой крышей. Ведь у Блаулингов, которые всегда были рады принять путников, отдельных комнат на всех не хватало.
Ни Йордис, ни Гортензия не подозревали, что жилье у Жабьего Моста так и останется пустым.
– Заприте ворота и никому не открывайте, как обычно, что бы ни творилось снаружи, – посоветовал Одилий, когда они попрощались и отправились в путь, отвечая на добрые пожелания под аккомпанемент собачьего лая. Флинк и Ласка прыгали вокруг повозок и Уилфрида, словно им не терпелось выбраться на простор. Однако послушно вернулись во двор, повинуясь пронзительному свистку хозяина. Если бы путники оглянулись, отъехав на сотню-другую шагов, то увидели бы две исчезающие в дымке фигуры, все еще машущие им с каменной стены. Карлман хотел было обернуться, но не решился, как тогда, на лестнице у Бульриха, хоть и обругал себя мысленно дрожащей поганкой.
За его спиной дядя погрузился в созерцание живой изгороди, которая тянулась вдоль дороги. У Бульриха возникло непреодолимое ощущение, что в сторожке он пропустил что-то очень важное. Как будто должен был сделать или хотя бы сказать нечто, что имело куда большее значение, чем путешествие в Баумельбург и участие в Празднике Масок.
