Путники погасили все лампы, кроме одной, и с благодарностью улеглись в мягкие постели. Наступила тишина, огонь медленно догорал, оставляя лишь светящийся пепел, такой же красный, как гоблинское стекло, за которым не гас свет.
Энно шел по лугу, залитому непрекращающимся дождем. С каждым шагом грязь налипала на подошвы и не- охотно, с чавканьем, падала, когда он поднимал ногу. Фонарь Уилфрида освещал казавшееся бесконечным поле, своим светом превращая лужи в черные зеркала. Трава была размокшей, вода больше не впитывалась во влажную землю. Энно уже дважды поскользнулся, но ему повезло: фонарь уцелел, это было куда важнее, чем синяки и испачканная одежда.
Молодой конюх обыскал дорогу с обеих сторон, но безрезультатно, и уже подбирался к мосту, когда сзади застучали копыта. Он разглядел двух всадников, у каждого в руках – по зажженному фонарю. Это были такие же молодые квендели, как и он, которые явно кого-то искали. Энно с тяжелым сердцем погасил свет, как только те выкрикнули его имя. Он сразу узнал форель между волной и луной, вышитую на прекрасных плащах, – герб Винтер-Хелмлингов. Спутников Энно, должно быть, обнаружили владельцы Фишбурга.
Молодой конюх уже и не помнил, когда покинул повозку. Он утратил чувство времени и, должно быть, уже давно бродил по полям. Огни в деревне у Жабьего Моста погасли, горел лишь большой костер, но и тому осталось недолго. Плясуны в масках ушли, может, решили, что ужасные события на время прекратились, или просто очень устали, как и те, от кого они успешно избавились. Вряд ли ряженые подозревали, что отпугнули жителей соседней деревни – друзей.
Энно очень тихо и незаметно отступил к мосту и спрятался под аркой, где оставалось немного места до воды. Там он дожидался, пока стихнет топот копыт и погаснет свет фонарей. Только убедившись, что всадники повернули назад, Энно выбрался из-под моста, чтобы продолжить поиски Муни. Он предпочитал делать это без помощников, не любил, когда его отвлекали.
Наступила холодная ночь, свистящий ветер гнал густые тучи по безлунному и беззвездному небу, обещая принести снег на смену дождю. Глаза Энно привыкли к темноте, свет ему больше был не нужен, и он незаметно сновал по дороге. Звать Муни молодой конюх давно перестал. Вместо этого он навострил уши и положился на то, что казалось самым надежным в непредсказуемой ситуации: на свое шестое чувство, врожденный дар сродни сильному животному инстинкту. Квендели, обладающие им, «ощущали растущие под землей грибы» – так объясняли эту загадочную способность в Холмогорье, не всегда доверяя тем, в ком просыпалось шестое чувство. Непохожие на других часто остаются одинокими. Такова была и судьба Энно, хотя, к примеру, мельника за его умение читать знаки, особенно в повседневных делах, уважали и высоко ценили.
В последнем отблеске костра возникла каменная арка. Энно пристально вгляделся туда, высматривая зловещую фигуру, тень, которую увидел еще из повозки – тогда она внезапно выросла, будто одинокое дерево, рядом с мостом. Нет, то было не дерево: на земле не лежало выкорчеванного, разбитого молнией ствола, да и вообще там оказалось пусто. Искать Муни не имело смысла, да Энно уже и не пытался, потому что следов не осталось. Веревка была аккуратно перерезана, но раненого теленка в грязи у реки он найти так и не смог.
Сам не зная зачем, молодой конюх поднялся на самую высокую точку моста и пригнулся, чтобы не попасться на глаза какому-нибудь подозрительному деревенскому жителю. Скрывать было нечего, но не хотелось объяснять то, чего Энно сам толком не понимал. Его терзал страх, было грустно вспоминать о Муни, в пропаже которого он винил потусторонюю тень. На реку опустился туман.
Высоко в западной башне Бульрих не мог уснуть. Над ним было маленькое окошко, сквозь свинцовые стекла которого он видел, что до бледных облаков совсем недалеко. Луна не светила, снизу поднимался зловещий туман; старый замок дрейфовал в белесой пелене, будто могучий корабль в море, чьи берега с каждым часом ночи таяли во тьме. И все же, сколько бы Бульрих ни ворочался с одного бока на другой, елки-поганки да волчьи боровики, он не мог избавиться от картины, которая навсегда запечатлелась в его измученной памяти.
За ужином путники рассуждали о том, какая добрая судьба уберегла их от удара молнии, падения лошадей и повозок, молчали только Бульрих и старик Пфиффер. Остальные же, да охранят их священные грибные кольца мирных лесов, явно видели что-то другое. Только конюх заметил то, что следовало.
