Карлман обнаружил, что стены и низкий потолок покрыты фресками. Фонарь из гоблинского стекла окрашивал их в алый, выхватывая из тьмы переплетенные нити, похожие на уходящие в глубину корни. Наконец, лестница вывела его в коридор с небольшим изгибом. Райцкера видно не было, но Карлман услышал тихий рокот, доносившийся из арочного проема, черневшего в правой стене. У проема молча стояла стройная фигура, которую с первого взгляда Карлман не узнал. Она будто ожидала его появления.
– Вот и вы, – приветливо сказала она, угадав его состояние.
Карлман уже был готов развернуться и бежать куда глаза глядят, но в следующий миг он узнал Гризельду – только у нее были такие серебристые локоны. Она уже успела снять корону и мантию и переоделась в простое платье цвета мха, на которое набросила каштановый плащ. С виду обычная девушка, но если приглядеться – нет, очень необычная.
– Я ищу дядю, – сказал Карлман, понимая, что в подвале замка это звучит очень глупо. – Похоже, я заблудился, – добавил он, все еще пытаясь сохранить самообладание. – Где мы находимся?
– В подземелье Фишбурга, – спокойно ответила Гризельда. – То есть почти, потому что это только вход. В каждой башне есть такая лестница, по которой можно спуститься под землю.
Карлман предпочел бы услышать что-то другое, потому что не забыл ее слов в «Старой липе», и теперь ему показалось странным, что он оказался именно здесь, а не в любом другом месте.
– Я послала за тобой. Вернее, за вами, – пояснила Гризельда, будто нарочно сбивая его с толку. В темноте за спиной девушки сверкнули огоньки, а потом появилась изящная дымчато-серая кошечка и прижалась к подолу юбки хозяйки. Словно в подтверждение сказанного, появился рыжий хитрец Райцкер, который с громким мурлыканьем присоединился к ней.
– Это Арва Зайдельбаст, и мы с ней неразлучны. Она слушается меня, но только когда сама того желает. Мы с ней похожи, и не только в этом, – представила Гризельда кошку и тихонько рассмеялась.
– Как старик Пфиффер и его кот, – сказал Карлман. В Арве тоже было что-то особенное, она походила на Гризельду, как Райцкер на Одилия – коты будто впитали необыкновенные качества хозяев.
– Мы все очень сожалеем, что твоя мать умерла, – внезапно сказала Гризельда, сочувственно глядя на него. – Еще в «Старой липе» было заметно, как ей плохо, и все боялись худшего, пусть Одилий и искусный целитель. Он сделал все, что мог, но битву с болезнью проиграл. Святые трюфели, ее коснулось что-то не от мира сего, нечто мрачное и холодное… Ты, должно быть, ужасно по ней скучаешь.
Карлман ничего не ответил, лишь уставился в темноту, растроганный сочувствием и нежным голосом Гризельды.
– Паутина в мозгу… Порой мне кажется, что мама и не уходила, – вдруг выпалил он, сам того не ожидая. – По крайней мере, ушла не насовсем, потому что я видел ее, и не только во сне.
Выражение серых глаз Гризельды изменилось. Взгляд стал острее и глубже, напомнив Карлману взгляд старика Пфиффера. Девушка словно видела сквозь все препоны и проникала в самую глубь.
– Где ты видел Бедду? – спросила она.
Голос ее доносился будто бы издалека, но в то же время звучал у Карлмана в голове. Теперь это был другой голос, суровый и требующий ответа.
– Сначала в моей комнате в доме дяди, – охотно объяснил он, – я тогда спал или дремал. Подумал, мне все приснилось. Но когда мы уезжали из Зеленого Лога, я увидел ее в саду Гортензии – она смотрела нам вслед. – Поколебавшись, Карлман все же сказал то, что его тревожило: – Я испугался тогда, а не обрадовался. Мне кажется, тот, кто ушел навсегда, не должен возвращаться.
– Некоторые, потерявшись, возвращаются, – ответила Гризельда, – как твой дядя. Мы надеемся на возвращение многих, но и боимся их появления. Вспомни сына Кремплингов из Звездчатки. Есть живые и мертвые, а еще нечто среднее, что трудно распознать, ведь оно умеет скрываться.
– Бульрих был жив, а моя мать умерла у меня на руках, – сказал Карлман, сглотнув подступивший к горлу ком. Он словно погрузился в глубину и не знал, как выплыть.
– Ты видишь ее, – ответила Гризельда, – а Фиделия – маленького сына. Так же, как Энно, который пришел с тобой, видел Блоди и бледное дитя. Все, кто ушел, остаются с нами на веки вечные, порой они находятся совсем рядом. Иногда, бывает такое в году, живых и мертвых отделяет лишь туман. Послезавтра как раз наступит такой день, и границы между мирами станут тоньше, чем когда-либо.
Эти загадочные и зловещие слова мог бы произнести старик Пфиффер. Гризельда с первой встречи показалась Карлману особенной, было в ней что-то непонятное и даже немного пугающее, что еще сильнее ощущалось в эти минуты.
– Что мы можем сделать? – робко спросил он.
– Будьте бдительны и ищите выходы. Возвращайтесь к прошлому, чтобы понять его, но и прокладывайте новые пути вглубь, в неизвестность, не бойтесь перемен.
– Но в чем тогда наша цель? У нас в Холмогорье всегда все было хорошо, – возразил Карлман. – Мы, квендели, не любим перемен.
