— Прекрасно! Будем читать дальше, — продолжил свою игру Сушко, взяв очередной листок из стопы бумаг. Конечно, таких документов у него не было, потому он пользовался выдержками из заключения судебных медиков, трактуя их соответственно складывающейся ситуации. — «Полицейский Шапошников, перед ударом по голове, нанёс удар кулаком в лицо, стоящего рядом преступника, отчего тот имеет кровоподтёк на известной части лица». Ага, и бланш у тебя, Яша, имеется. Возьмём следующий документ, у меня их тут много…
Теперь половой с нескрываемым ужасом смотрел на гору бумаг, лежащих перед его носом, казалось, в них его приговор — пожизненная каторга.
— Стой, ваше благородие… Стой, дай оправдаться, — взмолился Яшка, которого пробил холодный пот и заколотила нервная дрожь. — Не надо на каторгу, я всё поведаю. Не убивал я никого. А какое мне послабление будет за сотрудничество с полицией, ежели сам всё расскажу?
— Куды торопишься, дядя, — подражая Путилину, произнёс Сушко. — Ты пахать взялся или вопросы спрашивать? Взялся пахать, так паши, а про урожай после поговорим. Что посеешь, то и пожнёшь. Кого видел в дровянике, кроме полицейского?
— Там были Гришка Кот и Петюня Шкворень из шайки налётчиков Митяя Лисина… А руководил ими некий «дворянчик» — крупный парень, одетый и говоривший, как благородный, — половой пытался сказать всё и сразу, чтобы побыстрее избавиться от тягостных воспоминаний.
— Из ватаги Митяя Лисина, говоришь? И еще «дворянчик»… — вслух повторил слова Прыткина, обрадовавшийся Сушко. Вот и след банды, в которую внедрялся Леонтий Шапошников и упоминание о Цветочнике — Лешко Бесе, том самом «дворянчике», который появился на Лиговке в начале месяца. И тут Лавр Феликсович живо вспомнил разговор с Путилиным, когда шеф укорял его за бездеятельность.
— Полицейский рядился под каторжника. Но они его ждали… Они уже знали, что он легаш. Простите, ваше благородие, сыскной агент, — зачастил Яшка Прыткин. — Я понял, что у «дворянчика» в полиции есть свой человек, который выдал вашего. Как всё было дальше, я не видел. Палкой по голове сыскного я не бил. Он сам звезданул мне под глаз, и я бегом выбрался из дровяника.
— Когда и куда бандиты увели Шапошникова из трактира? — спросил Сушко.
— Через час, ваше благородие, — охотливо ответил половой. — А вот куда, не могу знать.
— А твой хозяин знает? — продолжил напирать Сушко. — Он знает? Отвечай!
— Знает, ваше благородие… Все разговоры и договоры через него шли, — выдавил из себя половой, понимая, что выводит полицию на хозяина, но и участником убийства полицейского ему быть не хотелось.
— Так вот, Яша, взявшись за гуж, на лошадь не пеняй, — смотря прямо в глаза полового, произнёс Сушко. — Подтвердишь всё, сказанное тобой, подписью на бланке допроса и на очной с Максимовым, оформлю тебе содействие полиции… Свидетеля закон не преследует, а совсем наоборот — защищает. На время следствия я тебя спрячу так, что никто не найдёт, поверь, мне это невпервой.
У Прыткина не оставалось выхода, скрипя зубами он подписал материалы допроса, поставив две корявые буквы «Я» и «П». Тень каторги перестала маячить за его спиной, но появилась новая докука — уголовники предателей не прощали. Сушко воочию наблюдал метаморфозы поведения, происходящие с Прыткиным — в допросную вошёл один человек, а вышел совсем другой.
Следующим Сушко допросил хозяина трактира, где произошло пленение Шапошникова, Кузьму Афанасьевича Максимова. Тот продолжал строить из себя, обиженную недоверием, невинность. Даже подписанные половым показания не возымели эффекта. Но, когда Прыткин на очной повторил своё признание в глаза хозяину, кабатчик сломался. По всему выходило, что он является одним из организаторов убийства полицейского: «дворянчик» далеко, а он, Кузьма здесь, и будет отвечать за двоих. Тут многолетней каторги не миновать. Но больше каторги Максимов боялся Беса, боялся до дрожи в коленках.
— А заешь, Кузьма, — Сушко пошёл ва-банк, — твоё признание в содеянном мне без надобности. Есть свидетель, есть документ с печатью, есть заключение экспертизы по твоему шалману, в котором силой был задержан полицейский, а потом зверски убит. Ты думаешь у следствия и суда будут сомнения в твоей организаторской причастности к этому преступлению? Кабак твой, половой твой, бандиты, которые в розыске по мокрым делам, действовали по твоему согласию, о произошедшем ты в полицию не заявил. Продолжать перечисление твоих криминальных грехов, достойных каторги?
— Нет, ваше благородие, — потерянно ответил Максимов, его глаза потухли, а уголовный гонор испарился. — Я всё расскажу… Вначале я получил малявку от нашего, лиговского маза… В ней он просил о содействии в задержании полицейского, работающего под бежавшего каторжника. Маз сообщил, что ко мне придут три человека — двое из ватаги налётчиков Митяя Лисина и польский уголовник Лешко по прозвищу Бес, рядящийся под благородного. Вашего задержали в дровянике, но меня там не было. Его забрали через час. Что было дальше я не знаю… Про убийство полицейского я не знал, здесь в камере сидел.
