— У тебя теперь два пути, пан Левандовский. Первый! С учётом преступлений в составе группы — ты и Марк Слива по прозвищу Большой Левша, наказание ужесточается, а его срок растёт. Будешь кочевряжиться, сюда я ещё и Беса пристегну. Плюсом пойдёт уже доказанное убийство тобой ювелира Лермана. Ножичек-то приметный, и выпал из твоей руки. А на Бесе висят шесть холодных — три молодухи и полицейский. На следствии и в суде мы с товарищем подтвердим, что ты оказал вооружённое сопротивление сотрудникам полиции, находившимся при исполнении служебного долга. Далее, мы получим документы из Варшавы о всех твоих криминальных художествах в Польше. И по совокупности содеянного поедешь ты, пан Стефан, в Горно-Зерентуйскую каторжную тюрьму — на рудники. Там срок не важен, потому что через год-два ты загнёшься от холода и болезней.
— Другий шлях? — вопросительно выдохнул поляк, облизнув пересохшие губы. Он, наконец, понял, что в этот раз влип крепко, очень глубоко, и, что столичный полицейский совсем не шутит, не пугает его, заведомо сгущая краски. А Сушко без перевода понял, что поляк спрашивает о втором пути, надеясь, что тот будет для него легче первого.
— Отвечать будешь сам за себя. Наши показания по оказанию вооружённого сопротивления полиции при задержании в деле фигурировать не будут. Глядишь и выживешь на каторге. Срок будет меньше, если сдашь мне Беса. Расскажешь всё, что о нём знаешь. Особенно о том, где его сейчас искать. Что Бес делает в Петербурге? Что здесь делали вы с Левшой?
Лицо коротышки напряглось, решение давалось ему с большим трудом, полным напряжением воли, но другого выхода не было, нужно было отвечать на вопросы полицейского.
— Бес из ватаги налётчиков Земана Скульского по прозвищу Корыто за вытянутость физиономии. А Бес, он бес и есть, — медленно, стараясь не упустить деталей, начал свой рассказ варшавский налётчик. — Не из простых, уж точно, но и не из благородных будет. Лешко всегда сам по себе, потому держится особняком, чужого авторитета не признаёт и никому не кланяется. Бог его пометил родимым пятном на шее, потому он всегда носит шейный платок, примету свою скрывая. Злопамятен и мстителен. Умён и изворотлив, никогда не узнаешь, что у него на уме. Опасен даже для своих. Душегуб похлеще меня. Но я работаю за деньги, а он — для удовольствия. Бес мастерски владеет опасной бритвой. 2 мая сего года ватага Корыта обнесла особняк варшавского магната Анджея Потоцкого, наследовавшего коллекцию ювелирных изделий и золота своего деда — Ольгерда Потоцкого…
— Вензель в виде буквы «Р» внутри большой «О»? — перебил коротышку Сушко.
— Так оно и есть, пан полицейский, — подтвердил слова сыскного Стефан. — 3 мая людей Корыто взяла Варшавская сыскная полиция. Всех, кроме Беса. Вместе с ним исчезла и коллекция драгоценностей вместе с золотом Потоцкого. Потому нас с Мареком и послали на розыски Беса и самих драгоценностей. Беса мы должны были покарать за обман и отступничество, а коллекцию вернуть варшавскому уголовному главарю.
— Цена коллекции? — Сушко снова перебил рассказ поляка.
— То, пан сыскной, зависит от того, кто и где продавать станет, — охотно ответил коротышка. — В столице, Варшаве, Смоленске и Пскове коллекцию можно сбыть за 100 000. А в Европе уже за 300 000. Бес продал её иудею Лерману за 50 000. Но этих ювелирных изделий на квартире Лермана мы не нашли, а о месте их сегодняшнего нахождения он упорно молчал. О том, что драгоценности уже проданы в Европу, мы с Мареком ему не поверили. Денег-то при ювелире не нашли… И о тайнике он, даже под пытками, ничего не сказал. Пропала коллекция…
— Где теперь Бес? — задал Сушко очередной вопрос.
— Мы потеряли его на Лиговке, а до этого Бес крутился возле дома 39 по набережной Фонтанки и районе Аничкова моста, — ответил варшавянин. Сушко видел, что беседа давалась поляку всё тяжелее и тяжелее. Стефан устал, да и сотрясение головного мозга давало себя знать.
— Последний вопрос, Стефан, — обратился к варшавянину Сушко. — Как Бес, по словам свидетелей, выглядел на Фонтанке?
— Чёрные волосы, бакенбарды и усы… Шейный платок и серебряный портсигар. Курит папиросы «Оттоман». Всё, пан полицейский, отправляйте назад в камеру. Сил больше нет, — побледневшими губами ответил поляк.
На этом допрос варшавского налётчика закончился, и конвойный проводил того в камеру временного содержания. Румянцева Лавр Феликсович от утренней операции освободил: отправил домой, отдыхать и принимать порошки, рекомендованные доктором из Мариинской. А сам завалился спать на диване в помещении сыскных агентов — добираться домой уже было поздно, тем более, что спать оставалось всего ничего.
Утро выдалось серым и прохладным. Лёгкий туман стелился по переулкам Лиговки. Свежий утренний ветерок не избавлял округу от этой атмосферной пелены. Люди ещё сладко спали, досматривая предутренние сны. Лениво и беззлобно перебрёхивались собаки. Подворотни тонули в сумраке уходящей ночи. Только бессонные петухи протяжно голосили, устраивая людям и животным раннюю побудку.
