Немного здесь нас было, из случайно уцелевших - израненных, не добитых лишь из милосердия. Слишком много было крови, слишком много было ярости в предыдущие десятилетия. Слишком велики были потери у наших врагов. Ворвавшись внутрь, прорв оборону, взяв стены Крепости и Цитадели они не щадили почти никого. Ужасны были они в гневе своём, и неостановимы в своём возмездии. То, что мне рассказали, в темницах этого града, мои сотоварищи по нашему плену - было попросту ужасно. Из всего нашего отряда, сопровождавшего тогда Высочайшего к Огненной Горе, только я один и уцелел. И то лишь потому, наверное, что сам сын их короля счёл меня своим пленником. Всех же остальных там положили до единого человека.
Да и то сказать - личная Гвардия высочайшего пощады никогда не давала, и - не просила. Да и гордость рыцарства Запада не позволяла нам бросить меч, и - поднять перед противником руки. Те, кто здесь оказался, те, по ранам своим, попросту уже не смогли оказать никакого сопротивления своим противникам, в последний момент. И некоторых - всё же таки пощадили. Мы - нет. Мы такого не проявляли к врагу никогда. Мы всегда полагали это своей силой, а их милосердие - их роковой слабостью. Но - судьба распорядилась так, что именно этой их, как мы полагали - слабости, некоторые из нас теперь были обязаны своим совершенно нечаянным спасением.
Позади башни, из-за близкой горной гряды, чуть выглядывал краешек солнечного диска, и свет его слепил нас своим ореолом, так что даже белоснежная башня представлялась нам, в этом ореоле, как бы затенённой. Рана моя уже хорошо затянулась за прошедшее время - нас тут неплохо кормили, да и лекари были замечательные. Но я всё ещё не чувствовал себя полностью восстановившимся. Да и вынужденная малоподвижность долгого пребывания в каземате тоже сказалась на мне не лучшим образом. Как и на всех остальных здесь, впрочем.
И тут, вдруг, перед нами - там, высоко над ступенями, с тяжким, металлическим грохотом распахнулась дверь, и на полукруг площадки перед нею вышел сам Повелитель этого града. Тот самый, кому я был обязан тем, что всё ещё могу стоять под солнцем этого мира.
Он был облачён в белые, полотняные порты и такую же простую рубаху, подпоясанную золотым поясом, в виде сцепленных меж собою листьев. Портки были заправлены в бордовые, мягкие сапожки сафьяновой кожи. Золотистая грива его волос, перехваченная серебряным обручем с огромным рубином в центре, чуть шевелилась на прохладном ветерке, налетавшем с гор, и камень в его лбу посвёркивал, как гневный глаз, бросая на нас свои кровавые отблески. На груди его лежала тонкая, как паутина, цепь из червонного золота, на которой было прицеплено маленькое золотое колечко, при взгляде на которое у меня перехватило дыхание - это было именно то кольцо, которое он, когда-то, перед моим затуманенным взором, сорвал с отрубленного им, обломком отцовского меча, обрубка чёрного пальца Высочайшего. Тогда это кольцо было куда как большего размера, и всё сияло пылающим пламенем. Помниться - он, сорвав его, страшно закричал тогда - словно схватил в ладонь горсть раскалённых углей, отшвырнул его от себя, и оно, звеня покатилось по камням тропы, норовя сорваться вниз, но он тут же наступил на него подошвой, окованной железными полосами, своего тяжёлого, ратного сапога. Левая ладонь - в которую он тогда попробовал ухватить это кольцо, у него была всё ещё покрыта повязкой - видимо, ожёг, нанесенный тогда его руке, всё никак не поддавался исцелению.
Он окинул нас сверху тяжёлым, ядовито-презрительным взглядом. Я, с удивлением, отметил в нём какую-то совершенно странную перемену по сравнению с тем лицом, которое открылось мне тогда, в самый последний момент нашего поединка. Что-то в этом лице посуровело, закаменело, и какая-то совершенно чёрная тень лежала теперь на этом - всё ещё безупречно прекрасном лике. Я с содроганием подумал, что вот этот человек вряд ли, теперь, так же милостиво отнеся бы к моей слабости, как он же тогда - на Огненной горе.
