Под липами на скамейке слышался приглушенный смех и виднелись тусклые красные огоньки — медсестры курили после ужина. Нина затаила дыхание. Пройти сейчас? А если ее окликнут? А потом они войдут внутрь и запрутся на ночь. Что делать? От двери до скамейки было метров двадцать, и Нина решилась. Она подошла и взялась за ручку так, как будто имела на это полное право. Свет от фонаря, висевшего над скамейкой в липовой листве, сюда почти не доставал. Окно пропускника, зашторенное плотной белой занавеской, тоже давало слишком мало света, чтобы рассмотреть входящего. Она судорожно потянула на себя ручку и открыла дверь. Никто ее не окликнул, видимо, хождение туда-сюда через пропускник было нормой. На столе все та же лампа, тот же журнал, заложенный шариковой ручкой. Остывающая электроплитка, стопка грязных тарелок, четыре чашки. Все это мгновенно запечатлелось у нее в памяти. Она быстро миновала комнату и вышла в коридор. Никого. Лестница. Еще один коридор — на этот раз ее отделения. Опять никого — только на столе дежурной горит неяркая лампочка. Должно быть, все там, внизу. Еще несколько шагов — и она возле своей палаты. Еще мгновение — и она вошла. В темноте еле различимо виднелась «голова» на подушке. «Спит». — Нина странно, одним углом рта, улыбнулась. Быстро переоделась в больничное, достала банку крема и сняла остатки макияжа, так мучившие ее всю дорогу. Торопясь, разобрала все на кровати, спрятала парик. Подумала, взяла салфетку, которой снимала макияж, мыло, полотенце и пошла в туалет. Там скомкала салфетку и спустила в унитаз. Неожиданно ее вырвало. В желудке ничего не было, но спазмы накатывали снова и снова. Наконец, постепенно ее отпустило. Она вымыла руки и лицо с мылом. Осторожно выглянула в коридор — он был по-прежнему пустынен. Почти бегом вернулась в свою палату и без сил опустилась на кровать. Достала тот самый шприц со снотворным, который подменила медсестре, и сделала себе укол. Легла в той самой позе, что и «кукла», которая была на кровати несколько минут назад. Натянула тонкое больничное одеяло почти до макушки. И почувствовала, что медленно, но неотвратимо проваливается в какую-то пропасть.
Из протокола осмотра места происшествия:
«… на теле убитого в следующем порядке расположены… проникающее огнестрельное ранение в голову… проникающее огнестрельное ранение в область сердца… проникающее огнестрельное ранение в левое предплечье на расстоянии… на полу возле убитого найдены стреляные гильзы: 2 — калибра 7,62 мм, 3 — 32-го калибра — а также пистолет марки „Мартиан“. Также обнаружены…»
— Кто его нашел?
— Мать его невесты, Николай Андреич. — Катя Скрипковская сочувственно взглянула на невыспавшегося начальника.
— Малышева Вероника Валерьевна, — пояснил Лысенко. — Ее Бухин на кухне валерьянкой отпаивает.
Вероника Валерьевна сидела на стуле, отодвинутом от кухонного стола, и плакала. Виду нее был жалкий, так как плакала она довольно давно.
— Это все она, она! — Вероника Валерьевна комкала в руках насквозь мокрый носовой платок, как будто пыталась его отжать. — Это она! Змея эта подколодная, жена его бывшая. Звонила сюда по телефону, угрожала…
— Как именно угрожала? — Банников вошел в кухню. Саша Бухин капал в рюмку что-то едко пахнущее. — Погоди, Саня, — шепнул ему майор, сел напротив Вероники Валерьевны и спросил задушевно: — Так она вам угрожала? Или она зятю вашему будущему угрожала, Сергею?
— Угрожала. И не один раз. Я сама слышала.
— Так, — сказал Банников и отодвинул рюмку. — Так. С этого момента давайте подробненько. Хватит, Саня, поить даму отравой… Пальчики здесь сняли? Ага, тогда ты нам лучше по кофеечку сделай. А то я после суток на ходу сплю, — доверительно пожаловался он.
— Ах! — Вероника Валерьевна попыталась взбить прическу. — И мне покрепче, пожалуйста, молодой человек… Кофе вон там, — подсказала она, тыча пальцем в шкафчик.
— Вы умойтесь пойдите холодной водичкой, — посоветовал Банников, — сразу полегчает.
Кофеварка в умелых руках Бухина загудела и стала выдавать на-гора одуряюще пахнущий напиток, запах которого тут же перебил витающий в кухне аптечный дух.
— Что-то она там долго, — кивнул майор в сторону ванной.
— Женщина же, — сказал понимающе Бухин. — И возраст тоже…
— Вот про возраст ты ей, пожалуйста, даже не намекай. — Банников отхлебнул из чашки. — Ого! Вот что значит настоящий!
— Спасибо. — Вероника Валерьевна появилась на кухне освеженная, причесанная и даже благоухающая. Она уселась и придвинула к себе чашку. — Спасибо вам за участие. Моя дочь…
— Ваша дочь, — перебил ее Банников, — в квартиру заходила?
— Нет, конечно. Я ей не позволила. Она беременна, и в ее положении…
— Беременна от кого? От Кузнецова?
— А от кого же еще? — Вероника Валерьевна удивленно вскинула свежеподведенные брови.
— А почему вы не позволили ей войти в квартиру? Вы что, уже знали, что Кузнецов убит?
— Ну откуда я это могла знать? Э…
— Николай Андреич.
— Откуда, к примеру, я это могла знать, вы сами подумайте, Николай Андреич?
— Отчего же вы тогда дочери не дали войти в квартиру?
