Сотник настойчиво похлопал по крупу своего коня, давая понять небесному, что время вышло. Мольберт был мгновенно заброшен за спину сотника, а разнокалиберные баночки с красками, наверняка замешанные на пыльце феечек, ссыпаны в поясную сумку.
Волчий король наблюдал за этим, поглаживая гриву Грома, и отмечал, что вспыльчивость, свойственная волкам и неприемлемая для носителя короны благих Домов, все ещё при нем. Что делать, если подданным ведома только половина правды. Он еле спас мир, который сам чуть было не погубил.
Фоморов небесный! Майлгуир не единожды пожалел, что поддался на уговоры Джареда, решившего обновить портрет владыки Светлых земель. Но кого, как не детей Неба, тонко чувствующих красоту и гармонию, можно привлечь для подобного?
Фаррел все никак не мог закончить картину. Милый сердцу Майлгуира сосновый лес оказался недостаточно светел, камень цитатели — чересчур темен, пока замершие в оскале морды Черного замка как достойный фон его наконец устроили. Теперь художник трудился над глазами владыки. Майлгуир, когда Фаррел совсем утомил его «приданием невиданной глубины и сияния лику», заметил не без ехидства, что неблагие могут изобразить даже летний зефир, и художник из Дома Неба решил догнать их в мастерстве. Сверкнув глазами, он поклялся, что у него все получится: и нарисовать воздух над цитаделью, и передать черный блеск очей Майлгуира — тоже! Поклялся и продолжал часами сопеть за своим мольбертом.
Проклятия и клятвы штука серьезная, нарушать не след. Откровенно говоря, и выгонять принца из Черного замка в Соколью высоту Майлгуиру не хотелось, как и лишний раз ссориться с Джалрадом, правившим Домом Неба вот уже два тысячелетия.
К тому же сегодняшнее спасение непутевого, сующего свой нос во все опасные места волчьих угодий небесного принца было хорошей возможностью для владыки всех Благих земель избежать очередного Лугнасада.
У кованой решетки подвесного моста подъезжающих встречал, разумеется, Джаред. Черная фигура советника, маячившая на входе, внушила подспудное желание сбежать от его пронизывающего взгляда.
— Я никому не нужен? — как можно более небрежно бросил Майлгуир на въезде, отдавая поводья конюху.
— Мой король, вы сами говорили: есть время для долга и есть время для любви, — склонил светловолосую голову Джаред.
Майлгуир понял: если он сейчас не решит сам — решат за него, и процедил, опережая всяческие поползновения советника относительно Лугнасада, все более и более настойчивые с каждым годом.
— В моей жизни осталось только одно. Мое слово: я проведу сегодняшний вечер в своих покоях.
— Мой король, — укоризненно начал Джаред.
— И никто до рассвета ко мне не войдет и не выйдет! — озлился Майлгуир.
Зашуршало и стихло, словно мгновенно опало множество листьев. Видно, Черный замок ответил королевской воле, принимая данное слово.
— Я услышал вас, мой король, — Джаред выпрямился, застыл, сложив руки за спиной. Но опечаленным отчего-то не выглядел.
Майлгуир, миновав широкую площадь перед дворцом, пошел короткой дорогой, ловя взгляды тех несчастных, коим довелось сторожить Черный замок в канун праздника любви и свободы. Насторожился единожды, поймав ухом разговор о том, что уж Майлгуир-то без пары не останется. Оборвать бы длинные языки… Но кровь, на миг разгорячившаяся от схватки, быстро охладела.
Близ своих покоев на гладкой поверхности стены, зеркальной от глубинной темноты замка и полного отсутствия света, поймал свое отражение и мрачно усмехнулся. Ярко-белая прядь в волчьих смоляных волосах, идущая от виска, непроглядно-черные глаза на жестком, подернутом тонкими морщинами лице. От того прекрасноликого, вечноюного Майлгуира, которого помнил Верхний, почти ничего не осталось. После потери сына и смерти Этайн, после бесконечной борьбы с Проклятием и гибели многих, кто решился открыть сердце любви… надо признаться хоть самому себе — он утратил вкус к жизни.
Старение для ши равно мукам совести, а этого добра у короля Благих, когда-то Пресветлых земель имелось в избытке.
Женщин не должны были бы привлекать подобные мужчины, однако он привлекал, его просили разделить ночь каждый Лугнасад. В праздник бога любви отказ равен оскорблению, и он соглашался. Но ни одна из прекраснейших дев, с кем он делил постель, не могла подарить ему даже намека на ту полноту чувств, на ту бесконечную нежность и страсть, что он испытывал к Этайн.
Именно в этом месте она кружилась от счастья, думая, что он — ее муж, любя и желая только его. И злобные птицы света слетались к ее ладоням, а хмурые волки улыбались и преклоняли перед ней колени…
Рыжеволосая смертная с хризолитовыми глазами улыбнулась ему из прошлого.
Он зажмурился, выдохнул, открыл глаза — и увидел лишь холодный шелк черной стены.
Скрипнул зубами, тряхнул головой, сбрасывая морок — настолько реально увиделась земная красавица, чьи останки давно истлели в Верхних землях.
Слишком часто в последнее время его одолевали видения прошлого, слишком много раз он бросался за ними вслед — и ловил лишь пустоту.
